Воин-Врач VIII (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 57

Солнце садилось в Мраморное море, окрашивая его воды в золото и пурпур. Волны тихо плескались о камни. Чайки кричали, кружась над водой. Леся стояла на краю обрыва, глядя на закат. Ветер легко касался её чёрных волос. Белое платье едва уловимо шевелилось, как пена прибрежной волны. Малик-шах подошёл осторожно, словно боялся спугнуть.

— Леся, — позвал он тихо.

Она обернулась неуловимо, как опытный воин. И улыбнулась.

— Малик-шах, а ты красиво говоришь по-гречески.

— Я учил, — он покраснел неожиданно для самого себя. — Для дипломатии, переговоров. Но… — он запнулся, — но я не думал, что на этом чужом языке мне придётся говорить с такой красивой девой…

Леся рассмеялась — легко, как колокольчик.

— Да ты льстец, сын султана!

— Я говорю правду! — Львёнок шагнул ближе. — Ты… как ярчайшая из звёзд. Ты как солнце. Как…

— Как ангел? — Леся улыбнулась. — Я знаю многих, кто поспорил бы с тобой. Я не ангел. Я человек.

— Нет, — он покачал головой. — Ты не просто… ты много больше. Ты… — он не нашёл слов.

— Глаза могут обманывать или недоговаривать. Мои учителя, книги, которые я читала, говорили о том, что женщина выглядит в глазах мужчины по-разному. Взгляни он на неё утром или в полдень, голодным или сытым, больным или хворым — увидит разных, смотря на одну и ту же, — медленно проговорила внучка ведуньи.

— Но канал Аех Рокни или мечеть Джами в Ширазе красивы вне зависимости от того, сыт ты или голоден, — Львёнок смотрел на неё внимательно. Понимая, что, пожалуй, впервые может говорить с женщиной на равных, не считая её ниже или глупее себя. И не боясь того, что кто-то осудит его за этот разговор.

— Как говорит батюшка Всеслав, «как бы ни был красив Шираз — он не лучше рязанских раздолий», — задумчиво произнесла она, глядя на море.

— Ты покажешь их мне? После того, как я покажу тебе величественные Дарваза-йе Коран, Врата Корана неприступной цитадели Шираза. Проведу по розовым садам, какими славен город, аромат которых нежен и восхитителен, но ему так далеко до твоей улыбки…

Леся посмотрела на него долгим взглядом, чуть склонив голову к правому плечу. Чёрные локоны изогнулись, как спина хищного соболя перед прыжком. А потом протянула руку.

— Пойдём, Малик-Шах. Я хотела посмотреть, как Солнце садится, отражаясь долгой доро́гой над морем. В Полоцке таких закатов нет.

И они пошли по тропинке вдоль обрыва, держась за руки.

А чуть поодаль, под сенью оливковых деревьев, стоял кесарь Михаил, глядя им вслед, и лицо его было бледным.

— Ты влюбился? — прозвучал рядом незнакомый голос. Низкий, глубокий, словно созданный для песен.

Михаил обернулся. Сенаи́т стояла в двух шагах, глядя на него удивительными тёмными глазами.

— Я… — Михаил покраснел, — я не…

— Влюбился, — повторила Сенаи́т. — Я вижу. Кесарю нужно владеть собой, его лик не должен выдавать мыслей.

— Я знаю. Но она… она так прекрасна, — прошептал Михаил, глядя вслед ушедшим фигурам.

— Да, — Сенаи́т кивнула. — Но вряд ли она для тебя.

— Почему? — Михаил посмотрел на неё. Но без злобы или подозрения. Скорее, с грустью, вызванной тем, что со словами чёрной красавицы он был согласен и сам.

— Потому что она свободная птица, — Сенаи́т подошла ближе. — Она не будет жить в клетке, даже золотой. А ты — кесарь. Твоя жена будет вынуждена жить в клетке. Во дворце, в золоте, в шелках, в роскоши. Слишком много нужно выполнять обязательств для того, чтобы быть верной и любимой спутницей жизни великого властителя империи, любимицей горожан и всех жителей великой Византии.

Михаил молчал. Он точно знал, что она права.

— А ты? — спросил он тихо, явно сделав над собой огромное усилие. — Ты тоже свободная птица?

Сенаи́т усмехнулась.

— Я была ею, кесарь. Очень давно. А после я стала рабыней, Михаил. Меня продавали, били и унижали, стараясь вытравить из меня последнюю память о предках, о властителях далёких цветущих земель на юге. Мои родичи продали меня купцам-работорговцам, я побывала в разных странах и повидала многое. Но мало хорошего, к горечи моей. Всеслав Русский спас меня. Он вернул мне свободу и надежду, снова сделав вольной птицей. И я никогда не вернусь в клетку живой.

— Я не хочу клеток, — Михаил шагнул к ней. — Я хочу… я хочу быть свободным. Как ты. Как Леся.

— Так будь им, — Сенаи́т положила руку ему на грудь. — Сбрось венец и мантию. Стань просто человеком. Счастливым и свободным от тягот власти.

— Я не могу, — прокачал головой он. — Я кесарь. Я должен…

— Ты должен быть счастливым, — Сенаи́т смотрела ему в глаза, и глубокий бархат её голоса чаровал. — Или ты будешь несчастным всю жизнь. Каждый рождается для счастья, как птица для полёта. Так говорит Всеслав Чародей, а с ним мало кто возьмётся спорить. Ваши мудрецы, полагаю, были бы согласны с ним. Ты априори свободен, Михаил, как любой из живущих. И лишь от тебя зависит, чей путь и чьё учение ты изберёшь. Аристотель? Демокрит? Зенон Китийский? Или Эпикур, исповедовавший атараксию и апонию? Или тебе суждено основать свою школу, чтобы её светом стереть с гордого имени династии Дук постыдные пятна истории?..

Они говорили долго. Кесарь смотрел во все глаза на невероятную собеседницу, знавшую наизусть учёные труды великих мастеров прошлого. Говорившую на его родном языке так, будто она родилась и выросла в Константинополе. За спиной которой уходило за горизонт огромное Солнце, озаряя короткие курчавые чёрные волосы. От этого казалось, будто с Михаилом Дукой говорила святая, осенённая нимбом.

Всеслав Полоцкий, Роман Диоген и Алп-Арслан стояли на террасе Большого дворца, глядя на море. Внизу, в садах, гуляла молодёжь. Их голоса, смех доносились сквозь шум волн.

— Твоему сыну, кажется, пришлась по сердцу моя названная дочь, — сказал Всеслав, не оборачиваясь.

— Знаю, — Алп-Арслан усмехнулся. — Он не скрывает. Малик-шах — воин. Он берёт то, что хочет.

— Леся — не вещь, — Всеслав повернулся к султану. — Взять её против воли вряд ли получится. Если бы у них вышло сговориться ладом, ваши огнепоклонники и маги узнали бы, думаю, много нового и интересного. Уважаемый Абу не даст мне соврать.

— Он говорил, что вокруг тебя Всевышний собирает удивительных людей, жён и мужей, деяния которых достойны упоминаний в веках, — чуть прищурил глаза Смелый Лев.

— Дальние страны, брат мой, подчас удивляют невероятными чудесами. Кто-то умеет навевать чудесный сон такой силы, что спящего человека можно сперва резать на части, а потом сшивать заново, — медленно начал Всеслав, отметив, как дрогнуло веко султана. — Кто-то может напеть радость и веселье, такие, что ноги сами просятся в пляс. Многое кажется странным, невозможным для жителя других краёв. Как нам бывает трудно поверить в то, что кто-то может, едва появившись на свет, рассмеяться, а не заплакать.

Султан вздрогнул и едва не отшагнул назад. Но не увидел во внимательном взгляде серо-зелёных глаз ни угрозы, ни гнева. И продолжил слушать внимательно. Стараясь не выдавать удивления от того, что чужеземец рассказывал ему, потомку великих, историю жизни самого́ Заратуштры.

— Кто-то мог пройти сквозь расплавленный металл. Кто-то силами своих веры и слова изгонял дэвов, злых духов, — продолжал Чародей, не сводя глаз с Алп-Арслана. — Какие-то чудеса подвластны людям, друг мой. Какие-то могут объяснить почитатели Новых Богов. Какие-то под силу не то, что повторить, но хотя бы верно осмыслить только знающим и славящим по сей день Богов Старых. Но не нам оценивать Их деяния. И уж тем более пытаться сравнивать Их силы. Ведь это попросту глупо! Вот сидят, скажем, десять лет назад мой Глеб и твой Малик-шах, в песке играют. И ругаются промеж собой: «Мой отец твоего забОрет-одолеет! Нет, мой твоего!». Скажи, глядя на это ты пошёл бы мне горло резать?

Император и султан смотрели на великого князя с одинаковым изумлением, так, будто не сидели только что рука об руку с ним за одним общим праздничным столом, не делили хлеб и вино.