Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 10

— Пока вы спали, я активировала фоновую биохимическую оптимизацию, — прошептала в сознании Нейра. — Ускорила клеточную регенерацию на 18%. Организовала стимуляцию выработки собственного гормона роста. Обеспечила контроль над воспалительными маркерами. Вскоре это поможет… Но основа — питание и лекарские методы Нобору…

— Какая ты у меня умница! — мысленно похвалил я систему. — Возьми с полки пирожок…

Но так или иначе, а Нейра была права: оленина, наваристые бульоны из костей и сухожилий, горькие отвары и странные холодные обертывания из размятых листьев — всё работало в странной и неоспоримой гармонии.

Нобору бескорыстно и неустанно помогал мне привести свое тело в порядок.

— Жар в суставе — это огонь, запертый в плоти, — говорил он, втирая очередную зелёную кашицу. — Его нельзя потушить силой. Нужно отодвинуть дверь в сторону, чтобы ветер гор его выдул. Уж я то знаю…

Я слушал эти странные вирши и начинал понемногу привыкать к его речи. А его коронное «уж я то знаю» и вовсе засело в башке, как легкая дурацкая песенка. При этом Нейра постоянно анализировала входящие данные и раскладывала эмпирику старика на молекулы и биохимические цепочки…

А уже через две недели я уверенно встал на ноги. Правда, правую «ходулю» по-прежнему приходилось беречь (коленка то и дело щелкала при ходьбе и норовила «вылететь» из суставной сумки), но, по крайней мере, она уже справлялась с моим весом в динамике.

Нобору с хитрой улыбкой наблюдал за моим первым шагом по пещере. Его черные глаза, похожие на старые монеты, выловленные со дна Волги, выражали искреннюю радость.

— Ну вот, — произнес он. — Теперь, когда ты перестал походить на сломанное дерево, можно и делом заняться! Тут у меня вода в ведре кончилась. А без воды и чай не приготовишь, и рис не сваришь. Уж я-то знаю.

Намек был понятен, мол я тебя вылечил — теперь давай отрабатывай… Так и началась моя новая служба. Я таскал воду из ледяного ручья в сотне шагов от пещеры. Собирал сухой и хрустящий хворост, определённой породы. Выкапывал коренья, срывал с кустов какие-то невзрачные листья, находил в трещинах скал лишайники, похожие на серую кожу.

— Это — сэнна. Она служит для прочистки, если вдруг живот заболит. -делился со мной Нобуро в одной из таких прогулок. — А это — кусо. Хороший и полезный корешок. Пожуёшь — и есть не захочется. Вон те красные ягоды никогда не трогай. Они хоть и красивы, как девица на празднике, а яд в них хуже змеиного. Хотя и в некоторых девицах его хватает. Уж я то знаю…

Я кивал, а Нейра в моей голове продолжала сыпать данными:

[Senna alexandrina. Слабительное. Содержит антрагликозиды. Kuzu (Pueraria montana var. Lobata) -rрахмалистый корень. Источник углеводов, обладает жаропонижающими свойствами. Красные ягоды — вероятно, Tripterygium wilfordii. Нейротоксин. Смертельно опасны.]

Но помимо всего прочего, старик также велел мне поддерживать порядок. Я подметал каменный пол метелкой из веток. Вытряхивал циновки. Раскладывал по местам глиняную посуду и вешал на крючок котелок после ужина. Я старался делать это всё тщательно и не спеша.

— Порядок в жилище — порядок в душе, — наставлял меня Нобуро, пока я сгребал в кучу пепел из очага. — Пыль на полу — это смятение в мыслях. Уж я то знаю…

Я не был против такой эксплуатации. После нескольких месяцев, проведённых в стерильных кабинетах токийских небоскребов, где даже кофе приносил безмолвный сервис-робот, эта простая, в какой-то степени медитативная работа меня успокаивала. Да и руки многое помнили… Помнили детдом в Воронеже, где полы мыли до скрипа всем отрядом. Помнили армейскую казарму, где за малейшую пыль на тумбочке могли отправить чистить грязные сортиры. Было что-то очищающее в этих физических и понятных задачах. Я хотел добром отплатить Нобору. И делал это так, как мог.

Чуть позже старик стал брать меня с собой и в более длительные прогулки. Сперва мы ходили к широкому ручью. Потом — чуть дальше, на склоны, где росли нужные ему травы. Потом — на мелководные перекаты горной реки, где он учил меня ловить рыбу голыми руками, загоняя её в каменные ловушки.

Для выживания еды, конечно, хватало. Оленина, рыба, грибы, коренья, горьковатая крупа из размолотых желудей — всё это добывалось вовремя. Но мне все равно было этого мало. Я не наедался… Хотелось чего-нибудь вкусненького… Я ловил себя на мысли, что скучал по взрыву чили на языке, по жирной шаурме из придорожного ларька, по сладкой газировке, от которой сводило зубы. Здесь всё было чистым, простым и настоящим. И от этой чистоты иногда хотелось выть…

А вот старик меня удивлял… Он был максимально непритязательным человеком. Я часто глядел на то, как он, сидя на камне у реки, мог полчаса смотреть, как солнце играет в струях воды. Как он закрывал глаза, вдыхая запах влажного мха после дождя. Как он отламывал кусок жёсткой лепёшки и жевал его медленно, с таким вниманием, будто это был изысканный десерт.

— Ты жуёшь так, как будто вокруг тебя столпились воришки и хотят украсть твое время. — как-то раз заметил он.

— Я просто голоден. — отмахнулся я.

— Голод — это огонь в животе. Его можно затоптать, а можно — приготовить на нём пищу для души. Уж я то знаю…

Мне начинало нравиться здесь…

Эта мысль возникла в моей голове так же тихо, как первый луч солнца из-за горы. Здесь во всем хранилась подлинная тишина, не та искусственная, купленная за миллионы в Токио, а живая, наполненная шелестом листьев и песней воды. Везде присутствовала простота и ясность следующего шага: принести воды, нарубить хвороста, не упасть со скалы. И этот странный старикан… Мне нравилось, как он жил… Мне хотелось так же…

Но чуть позже я заметил, что Нобору не так прост, как кажется… Однажды я проснулся ещё до рассвета, когда свет только-только начинал синеть в отверстии пещеры… Нобору вышел наружу. А я тихо проследил за ним.

Оказалось, что каждые предрассветные сумерки старик выходил на небольшую площадку перед пещерой и начинал тренироваться…

Его движения напоминали течение неторопливой реки: медленные, плавные смещения веса с ноги на ногу, вращения корпуса, подъемы и опускания рук. Дыхание Нобуро сливалось с шумом далеких водопадов. А потом в его руках появлялся посох, и течение превращалось в бурный поток. Он описывал им широкие, неторопливые дуги, останавливался в немыслимых позах, касался земли, словно отмерял ритм всего мира.

Затем он брал в руки деревянный меч — боккэн, вырезанный из крепкого дуба. И здесь бурлящий поток сменялся могучей морской волной. Каждый удар был очень точным. Каждый укол, каждый блок, каждый шаг в сторону дышали такой уверенной, накопленной годами силой, что по моей коже невольно пробегали мурашки. Все это было истинным искусством и воплощением какого-то немыслимого Принципа…

Ну, а после следовала медитация. Нобуро садился в позу лотоса, его губы начинали шевелиться, издавая низкие, вибрирующие звуки. Иногда он брал маленький ритуальный колокольчик — кей — и ударял в него тонкой палочкой. Звук был хрустальным, чистым и еще долго висел в воздухе, растворяясь в тумане, поднимавшемся с ближайших водопадов.

— Нейра…Что мы только что увидели? — спросил я.

Система тут же выдала:

[Это практики сюгэндо. Аскеза ямабуси. Движения — не просто гимнастика. Это ката, объединяющие боевое искусство (явно школа, основанная на принципах кэндзюцу и со-дзюцу) с медитативными и дыхательными упражнениями. Цель — не только физическое мастерство, но и объединение с силами гор (гэндзё), накопление духовной силы (кэ́сай). Мантры — санскритские дхарани, призванные очистить ум и призвать защиту божеств. Колокольчик — для обозначения сакрального пространства и концентрации внимания. Объективно, такая практика снижает уровень кортизола, нормализует сердечный ритм, стимулирует парасимпатическую нервную систему. Эффективна для реабилитации.]