Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 15

Духи гор не покарали меня за убийство цукиновагума, ибо это было совершено из острой необходимости. Они просто молчаливо приняли мою дань: шкуру, растянутую на камнях и выскобленную до мягкости, когти, превращенные в амулеты, мясо, что стало частью нашей плоти. Они увидели все это и укрепили меня. Я чувствовал это в каждом движении: когда нес полное ведро воды из ручья, когда карабкался за диким виноградом на скалу, когда тренировался… Всё теперь давалось мне легче…

И, конечно, этот факт не остался незамеченным. Нобору следил за мной с новым и тихим вниманием. Он перестал бормотать о «непростых знаках» и «духах, что долго помнят дерзость». Теперь он просто кивал, когда я возвращался с дальней тропы, и молча подкладывал в мою чашку дополнительный комок липкого риса или густой кусок мяса в бульоне.

— Ты почти слился с горой и почувствовал ее дыхание… — сказал он как-то утром, наблюдая, как я рублю дрова. — Ты стал еще сильнее… Уж я то знаю…

Путь обратно в пещеру после медведя был долгим и унизительным для нас обоих. Два воина — один старый, один молодой — ковыляли, опираясь друг на друга, как пьяные. Он — с лодыжкой, распухшей до размеров баклажана, я — с ногой, из которой сочилась сукровица сквозь толстый слой трав и ткани. Мы тащили за собой нашу добычу: свернутую в тяжелый рулон шкуру и мясо, завернутое в широкие листья сасы. Каждый шаг отзывался болью. Каждый подъем — стоном, который мы подавляли, стиснув зубы. Мы были похожи на два сломанных дерева, которые, падая, поддерживают друг друга, лишь бы не рухнуть окончательно…

Что до лечения… Оно началось немедленно, едва мы переступили порог пещеры. Нобору первым делом разжег очаг, вскипятил воду в почерневшем котле. Пока вода грелась, он растолок в каменной ступке смесь горьковатой ивы и волокнистого корня имбиря. Затем он еще добавил туда какую-то пахучую дрянь и улыбнулся. Он не говорил, что это. А я и не спрашивал. Меньше знаешь — крепче спишь…

— Дай ногу, — с ворчливой рассеянностью приказал он.

Я повиновался, и старик наложил получившуюся пасту прямо на рваные раны. Боль превратилась в медведя и опять прошлась пятерней по моей многострадальной ноге… Но старик даже не почесался… Он молча перевязал мою «ходулю» полосками чистой ткани, а потом заставил выпить чашку какого-то черного и вяжущего взвара. Язык мгновенно онемел, а веки тут же налились свинцом.

— Теперь остается только спать… — уставшим голосом сказал Нобуро. — Работа сделана. Остальное — дело времени и твоего тела.

Меня не нужно было уговаривать. Я тут же провалился в целебный сон, а когда проснулся, в пещере витал новый, незнакомый аромат.

Оказывается, так пахла жареная медвежатина…

Нобору сидел у очага и поворачивал над углями импровизированный вертел — прямую палку орешника, на которую были нанизаны крупные, темно-красные куски. Жир капал на раскаленные камни, шипел и вспыхивал невидимыми язычками. Каждый такой всполох бросал в воздух волну плотного и дикого аромата, которым можно было наесться и без мяса…

— Попробуй, — сказал он, а затем снял с вертела кусок и положил его на плоский камень рядом со мной. — Только ешь медленно. Это тебе не свининка.

Я откусил большой кусок. По вкусовым качествам мясо сильно отличалось от оленины. Нежным его назвать язык не поворачивался. Скорее, оно требовало больше внимания. Каждый кусок нужно было жевать долго. Вкус был… серьезным. Глубоким, как цвет спелой вишни, с дымной ноткой от костра и долгим, металлическим послевкусием — напоминанием о крови и жизни, которой оно когда-то было. Не могу сказать, что это мясо быстро насыщало… Но оно меняло меня. Я чувствовал, как с каждым глотком что-то внутри уплотнялось, становилось тяжелее и основательнее. Как будто я не просто ел, а принимал в себя силу, ярость и одинокое упрямство того зверя.

Или это просто был сдвиг по фазе… Все-таки питаться тем, что ты добыл сам — не то же самое, что кушать купленное в магазине…

Мази и отвары работали с пугающей скоростью. Уже через два дня я мог ходить без хромоты. Через пять — бежать по узким козьим тропам, не спотыкаясь о выступающие корни столетних кедров. Мы быстро вернулись к привычному ритму жизни…

Мы собирали ягоды на солнечных, обращенных к югу склонах. В основном, нас интересовали темно-синяя куко, кисловатая умэ и сладкая, как мед, земляника, что пряталась под папоротниками.

Случай с медведем не испугал нас, поэтому мы не брезговали и рыбалкой. Это была тихая, медитативная стойка с удочкой в глубоких заводях, где вода была настолько прозрачной, что было видно каждую песчинку на дне, а форели стояли неподвижно, словно вырезанные из камня и перламутра.

Продолжалась и охота… Но на этот раз — с простым и смертоносным луком из гибкого тиса. Били трусливых зайцев да глупых и важных фазанов…

Природа щедро снабжала нас всем необходимым.

Жизнь здесь начинала нравиться мне по-настоящему…

Каждый миг отпечатывался на сердце не как событие, а как какое-то особенное состояние. Я просыпался не от вибрации нейроинтерфейса, а от щебета птиц за стеной. Вода была не из бутылки с логотипом премиального бренда, а из ручья, холодная, с легким привкусом кремния и мха. Я сидел на камне и смотрел, как туман поднимается из ущелья — сначала отдельными клочьями, потом сплошной серебристой парчой, обволакивающей вершины, пока они не растворялись в белизне, словно никогда и не существовали.

Здесь не нужно было ничего доказывать. Никому. И самому себе — в первую очередь. Тот сиротский зуд, вечное, гложущее чувство: «Я должен быть важен, я должен быть значим, посмотрите на меня, я существую!» — оно потихоньку испарялось. Как роса на первых лучах солнца. Оставалась простая, тихая уверенность: я есть. Я здесь. Я — сейчас. И этого было вполне достаточно…

Я часто ловил себя на улыбке без причины. Например, когда сидел на корточках у ручья и наблюдал, как стрекоза с крыльями из слюды касается поверхности воды, оставляя расходящиеся круги — идеальные и мимолетные. Или когда слушал, как Нобору, помешивая ужин, рассказывал очередную историю о кицунэ — лисе-оборотне, которую он встретил однажды на лунном перевале. Она якобы предложила ему сакэ, а он догадался подменить чашки, и она, выпив свое же зелье, превратилась в клубок дыма и исчезла с обидным фырканьем.

Я словно вновь оказался в детстве — в том уникальном состоянии, когда всё простое и невзрачное — всегда необыкновенное…

Отношения с Нобору тоже изменились. Он перестал быть просто «стариком, который меня спас и кормит». Он стал… родным. Теплым и твердым местом в мире, которого у меня никогда не было. Я не знал, как его теперь называть… Отцом? Дедушкой? Наставником? Наверное, всё сразу… Слова были грубы и неуместны. Это было странное чувство… Уютное, как свет от очага, и прочное, как скала, на которой мы жили…

Однажды вечером, когда мы сидели у огня, доедая тушеную с лесными грибами и кореньями медвежатину, я не выдержал и сказал ему об этом. Просто, и без всяких заморочек…

— Мне хорошо здесь, Нобору. По-настоящему. Я не помню, чтобы мне было так… спокойно.

Он вытер платком губы и аккуратно отложил свои палочки на край миски. Его взгляд сделался глубже — будто камень прорезал водную гладь…

— Просто в тебе живет дух самурая, Кин, — произнес он наконец. — Ты, может, и не помнишь, чей ты сын, из какой семьи, под чьим флагом должен был служить. Но дух — он не от крови. Он от выбора! От того, как ты стоишь перед миром. Как ты дышишь. Как смотришь в глаза опасности… И как наслаждаешься прекрасным.

Он помолчал, взял щепочку и подбросил ее в огонь. Она ярко вспыхнула, осветив на миг его морщинистое лицо.

— То, что ты чувствуешь в этом месте, зовется Бусидо. Это путь воина. Но многие, те, кто находится за пределами гор, думают — это про то, как убивать… Как красиво сложить кишки врага на его же мече или свои собственные… Глупость…

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь старого знания…

— Бусидо — это про то, как жить. Как умирать, когда приходит время. Это про честь, которая не гнется, даже если весь мир давит на нее. Это про верность, которая не ржавеет от времени и не смывается дождем предательства. Это про долг, который тяжелее самой высокой горы, но нести его — единственная достойная ноша.