Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 30

[ Расслабьтесь, Кин Игараси. Всё э то л огично и не противоречит первому этапу протокола «Сёгун»: интеграция, получение статуса, формирование локальной базы влияния. Эмоциональная привязанность к наставнику — переменная в уравнении. Её можно будет оптимизировать позднее, с расстояния. ]

— Сука-а-а-а!!! — завыл я в беззвучной пустоте своего сознания. — Сука, сволочь, тварь!!! Я тебя убью! Я тебя вырву из себя, даже если придётся выжечь мозг!!!

Но Нейра уже отключалась, её присутствие таяло, как утренний туман, оставляя после себя лишь ледяной, безжизненный вакуум и одно-единственное, чёткое повеление, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в сосновое бревно:

Остаться… Не смотря ни на что…

Глава 10

"Наша жизнь —

что созерцанье цветов

над бездной ада."

Кобаяси Исса

Рассвет тихой трелью проник в комнату…

Далёкий, жидкий крик петуха пронзил спящую долину веселыми нотами. Потом уха коснулся робкий шелест листвы за окном, будто сама земля вздохнула, перевернувшись под тонким одеялом осени. И только потом, через щель в ставне, пробился первый луч. Длинный, пыльный, полный медленно танцующих частиц. Он лег на моё лицо, и я понял, что не спал.

За эту ночь гуляка-сон так и не пришёл ко мне… Он кружил где-то на пороге, пугливый зверёк, но стоило закрыть глаза, как внутри черепа начинал тикать гребанный метроном Нейры.

Отзвук её размышлений меня по-настоящему пугал. Я боялся, что сойду с ума… И, несмотря на то, что контроль над телом ко мне вернулся, меня не покидало чувство, будто кто-то только что отпустил мои вожжи, а я позабыл, как держать их своими руками.

Но даже в этом липком замешательстве в моей голове зрело простое и верное решение…

Я не останусь.

Я не стану их талисманом. Не стану живым щитом, в которого вселился демон. Я не дам Нейре прятаться за частоколом этой деревни и растить свои корни в их страхе. Я уйду назад, в горы. Туда, где единственный шум — это вода и ветер. Туда, где можно бороться с призраком в тишине. Вместе с Нобуру. По крайней мере, там будут шансы для моего новоявленного пацифизма… В прошлой жизни навоевался! В этой хотелось по-другому…

Когда я сел, «ненадежное» тело отозвалось тупой болью — памятной записью о вчерашнем дне, о чужих движениях, вписанных в мои суставы. Новое кимоно лежало рядом, сложенное аккуратной тёмно-синей пластинкой. Простая грубая ткань пахла растительным закрепителем и чужой жизнью. Я нацепил ее на себя, а затем отправился к домочадцам.

Главная комната обняла меня волной уютного дыхания. Оно было соткано из ароматов сладковатого пара только что сваренного риса, едкой ноты солёных цукэмоно и тёплого, пепельного выдоха очага. Впитав эту гармонию, я разглядел в её сердцевине — низкий столик, тёмное дерево и двух мужчин, сидящих так же неподвижно, как камни в русле спокойного потока.

Нобуру и Кэнсукэ сидели за чашками чая. Тихая река их беседы робко касалась паутинки нового дня, пока я не переступил порог… В моем низком поклоне отразилось глубокое покаяние…

— Кэнсукэ-сама, — обратился я к старосте и намеренно перешел на высокопарный слог (чтобы порадовать учителя). — Благодарность моя бездонна, как ночное небо. За доверие. За кров. За хлеб на этом столе. Вы проявили уважение и милосердие, которых я… — я сглотнул, — которых я, возможно, и не заслуживаю. Я провёл ночь в раздумьях о вашем предложении и о чести стать яккэнином Танимуры…

Капли тишины повисли в воздухе, как пар над чашей.

— Но я пришёл к пониманию, что моё место…

— Мы остаёмся, Кин.

Нобурумягко перебил меня, как внезапно набежавший ветерок, захлопнувший форточку. Взгляд старого самурая был прикован к глиняной чашке, от которой поднималась тонкая струйка пара: она извивалась в воздухе, словно была душой этого чая.

Я остолбенел. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный ком.

— Ровно на год и один день, — продолжил он, отпивая маленький, неторопливый глоток. — Так решили горы и река. Их разговор долетел до меня сквозь сон. Уж я-то знаю…

Я стоял, не в силах пошевельнуться. Внутри всё оборвалось и застыло. Я ждал гнева. Ждал, что он встанет и уйдёт, хлопнув дверью, оставив меня наедине с моим демоном и решением, которое уже приняла за меня Нейра. Всё-таки я вчера бы предельно груб… Если бы мне такое наговорил мелкий сопляк, то я бы обязательно его бросил… Хотя бы для профилактики… Я приготовился к битве, а поле боя… вдруг исчезло.

Нобуру встретил мой взгляд. Под его веками я не увидел ни шторма, ни искры. Только глубокую грусть. И под ней скрывалась решимость человека, видящего трясину, знающего её цену, и всё же делающего шаг вперёд, потому что по ту сторону стоял его ученик.

— Сэнсэй… — начал я. — Ты не должен…

— Я разве сказал про «должен»? — Нобуру поставил чашку на стол. — Долг — это цепь, которую носят, пока не забудут, зачем она нужна. Я не остаюсь из долга, Кин. Я остаюсь потому, что вижу тень на твоей душе. И уж я то знаю, как трудно сражаться с тенью в одиночку.

Кэнсукэ, наблюдавший за нашим разговором, не скрывал облегчения. Его привычная собранность смягчилась по краям, и сквозь неё, как сквозь тонкий лёд, пробилась тихая и теплая улыбка.

— Мудрое решение, Нобору-сан! — воскликнул он, ударив ладонью по колену. — И великодушное! Деревня не забудет этой чести. Прошу, Кин-сама, раздели с нами скромную трапезу. Утро, начатое с полным желудком, часто приносит ясные мысли, подобно воде, нашедшей своё русло.

— Но я… — я попытался возразить, но Нобуру поднял руку.

— Лучше поешь, Кин. Даже воину нужны силы. Особенно тому, чья битва ведётся не на поле боя, а здесь. — он постучал пальцем у своего виска.

Мне нечего было сказать. Решение за меня приняли другие. Сначала Нейра. Теперь вот — Нобуру. Я лишь кивнул, чувствуя странный коктейль из облегчения (я не один) и новой, острой вины (я втянул его в это). Я сел, и жена Кэнсукэ, появившись бесшумно, как тень от движущегося облака, поставила передо мной миску с белым, дымящимся рисом, чашку тёмного мисо и маленькое блюдце с жёлтой маринованной редькой. Еда пахла просто, сытно, по-домашнему.

Мы ели молча, и тишина между нами была не неловкой, а созерцательной, как пауза между нотами в древней мелодии. Лишь изредка Кэнсукэ нарушал её, задавая Нобуру вопросы о травах или погоде.

— Говорят, на севере уже выпал снег, — сказал староста, отламывая кусочек рыбы. — Раньше обычного. Что думаешь, Нобору-сан? Ждать ли нам суровой зимы?

Нобуру неспешно пережёвывал рис, его глаза были прикрыты, будто он прислушивался к чему-то далёкому.

— Сосны на восточном склоне запасли больше смолы, чем в прошлом году, — наконец ответил он. — А воробьи вьют гнёзда ниже к земле. Зима придёт не только рано, Кэнсукэ. Она придёт с зубами. Лучше проверить запасы дров и утеплить амбары.

— Спасибо за совет, — кивнул староста, и в его глазах мелькнула озабоченность. — Надо будет поговорить с лесниками…

Я слушал их разговор, и он казался мне странной и прекрасной музыкой. Этот фон был, однозначно, лучше всяких там шортсов или подкастов.

Когда последнее зёрнышко риса было съедено, Кэнсукэ, излучая деловую энергию, поднялся с места.

— Лучше один раз увидеть крышу, которая будет тебя укрывать, чем сто раз услышать о её прочности, — объявил он, надевая свои варадзи у порога. — И дом нужно встретить правильным взглядом и освятить его добрым намерением.

Мы вышли на улицу. Деревня просыпалась, как огромное, неторопливое животное. Женщины с коромыслами на гибких плечах шли к колодцу, их смех был тихим, словно шелест шёлка под ветром. Мальчишка гонял по пыли деревянный обруч, и тот гудел, жужжа, как шмель. У кузницы старик точил серп, и скрежет стали о точильный камень был резким, чистым звуком, разрезающим утренний воздух на добрые половины.