Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван - Страница 49

Я вздохнул, но передвинул поплавок. Перезабросил. Леска легла на воду почти бесшумно — лишь легкий шлепок, похожий на поцелуй.

[Теперь ждите. Держите удилище под углом 45 градусов к поверхности воды. Это увеличит чувствительность к поклевке. Кисть расслабьте, но не отпускайте. Представьте, что держите птицу — слишком сильно, и задушите, слишком слабо, и улетит. При первых признаках движения — подсекайте резко, но не слишком сильно, чтобы не порвать губу рыбе. Форель в этой реке в среднем весит 400–600 граммов. Усилие должно быть соответствующим — как удар сердца, не больше.]

Яcидел неподвижно. Чувствовал под собой холод камня, пробивающий сквозь тонкую ткань штанов. Слышал грохот водопада. Видел, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на воде золотые змейки, которые танцуют и переплетаются, создавая узоры, более сложные, чем любая человеческая мысль.

И я попробовал сделать то, что не удавалось в комнате, в четырех стенах, под давящим взглядом собственного ожидания. Медитировать с открытыми глазами.

Я чувствовал, как прохлада от камня медленно проникает в тело, поднимается по позвоночнику, как росапо стеблю. Как легкий ветерок, несущий с водопада мельчайшие брызги, касается щек, оставляя на них освежающую влагу, как слезы, которых я не мог пролить. Как солнечные лучи греют спину, проникая сквозь ткань кимоно, касаясь кожи, словно рука друга.

[ Снижение когнитивной активности. Уровень бета-волн падает, тета-волны усиливаются. Это состояние близко к первой стадии сна, к грани между бодрствованием и сновидениями. Рекомендую а ктиваци ю протокола поддержания бдительности. ]

Я позволил внутреннему голосу течь мимо. Как воде. Как ветру. Я не был берегом, неподвижным и твердым. Я был самим потоком, гибким, изменчивым, принимающим любую форму. Шум в голове стих. Он превратился в далекий, едва слышный гул, как голос океана в раковине. Он был там. На задворках сознания. На самой границе. Но он не мешал. Он был просто еще одним звуком в симфонии леса, еще одной нотой в музыке бытия.

Я сидел. Дышал. Смотрел. Был.

Поплавок дернулся. Легко. Едва заметно, как вздрагивает веко у спящего. Я машинально подсек. Удилище изогнулось в дугу, леска натянулась, разрезая воду с тихим свистом, похожим на вздох. На том конце что-то билось. Сильно, яростно, с отчаянием того, кто понял, что совершил ошибку. Я чувствовал толчки, передававшиеся по бамбуку в ладонь, — ритмичные, мощные, как удары маленького сердца.

Я начал тянуть на себя. Но не торопился. Давал рыбе устать, понять тщетность борьбы. Через минуту на поверхности показалась серебристая спинка, розовые пятна по бокам, как капли крови на снегу. Крупная форель. Она билась, пытаясь уйти в глубину, но я не давал ей этого сделать и аккуратно подтягивал ее тушку к себе.

Наконец, она оказалась у самого камня. Я наклонился, поддел ее рукой под жабры и вытащил на сушу. Она трепыхалась на камне, ее жабры судорожно хлопали, чешуя отливала всеми цветами радуги в солнечном свете — зеленым, синим, золотым, будто на ней играло все небо. Я осторожно снял ее с крючка, оглушил точным ударом рукоятки ножа по голове и положил в корзину, где она легла, как драгоценный камень в бархатной шкатулке.

[Эффективная подсечка. Длина рыбы — 42 сантиметра. Вес — примерно 700 граммов. Продолжайте. Следующий заброс — чуть дальше, к границе течения и спокойной воды. Там стоит молодь, приманенная активностью старшей сестры.]

Я снова насадил наживку. Снова забросил. Снова погрузился в созерцание, в это состояние, которое было не сном и не бодрствованием, а чем-то третьим, более древним и мудрым.

Так прошли часы. Солнце поднялось высоко, прошло через зенит, начало клониться к западу, к мягким объятиям гор. Моя корзина наполнялась. Форель, голец с темной полосой вдоль бока, одна небольшая щука с острыми зубами. Улов был больше, чем у любого деревенского рыбака за неделю. Я поймал семь крупных рыбин. Хватило бы и на продажу старосте, и мне на несколько дней, и еще осталось бы на подарки — старухе Митико, детям, может быть, Каэдэ, если решусь.

И все это время я держал Нейру в той тихой дали, в том отдаленном углу сознания, где она была не хозяйкой, а гостьей. Я не уделял ей внимания. Она была как слуга, который стоит за спиной и ждет приказа, но приказ не поступает. Я знал, что она там. Но я был свободен. Свободен, как рыба в воде, как птица в небе, как этот свет, лившийся с неба.

Я побил свой рекорд. Час. Два. Три. Время потеряло свой линейный ход, стало течь по кругу, как вода в заводи, возвращаясь к самому себе.

Я наблюдал, как тени от скал удлиняются, ползут по воде, смыкаясь в единую темную пелену. Как вода меняет цвет с темно-синего на фиолетовый, потом на чернильно-черный. Как первые летучие мыши начинают кружить над заводью, их темные силуэты мелькают на фоне еще светлого неба, как неизвестные рисунки, написанные тушью на шелке.

Это было потрясающе. Я чувствовал себя целым. Единственным. Неразделенным. Здесь, на этом камне, в этом мгновении, которое длилось вечность, я был просто человеком, который ловит рыбу. Не воином. Не учеником. Не носителем ИИ. Не олигархом из будущего, чьи амбиции разбились о скалы времени. Не пешкой в игре кланов. А просто человеком, который сидит у реки и смотрит, как гаснет день, и в этом зрелище была сокрыта вся мудрость, все счастье, все, что нужно.

Я глубоко вздохнул, в последний раз вобрав в себя запах воды, леса, свободы, этого мгновения. Пора было возвращаться. Корзина была тяжелой, оттягивала плечо, напоминая о долге, о мире людей, о том, что там, за лесом, меня ждут. Спина затекла от долгого сидения, но на душе было спокойно.

И в тот момент, когда я собрался встать, я услышал за спиной знакомый шаг — это был ритм походки, которую ни с чем нельзя было спутать.

— Горы говорили, что ты вернулся к воде. А вода шептала, что ты наконец-то перестал бороться с течением. — прозвучал за моей спиной голос Нобуро. — Я пришёл посмотреть — правда ли это.

Я улыбнулся и поднял корзину над головой.

— Будешь рыбу?

— С удовольствием!

Глава 15

"Даже на дне воды

Колышутся —

Кости матери."

Автор мне не известен.

Шёлк теней, спущенный с горных плеч, стлался по земле длинным и мягким покрывалом. Солнце, спрятавшееся за зубчатый гребень, подожгло облака изнутри — они застыли в небе розовыми и лиловыми пятнами, словно разлитая по мокрой бумаге акварель.

Я перевернул на решетке последнюю рыбину. Ивовые прутья, сложенные крест-накрест, слегка обуглились, но выдержали жар пламени. Кожа форели зашипела, выпустив в воздух струйку ароматного пара. Золотистая корочка напоминала хрустящую осеннюю листву, а нежное и слоистое мясо порозовело и уплотнилось.

Умопомрачительный запах смешивался с ароматом влажного мха, гниющих на дне заводи листьев и далекой свежести водопада, что неустанно перемалывал скалы в пыль и песок.

Нобуро сидел на своем плоском камне и умиротворенно улыбался. Каждая складка его одежды, каждый жест дышали накопленной за десятилетия тишиной. Из потрепанного заплечного меха он извлек деревянную пиалу. Горсть холодного вареного риса легла на дно ровным диском, а увенчала ее одна-единственная умэбоси. Она была сморщенной, как сердце у старого скряги. Сенсей протянул пиалу мне.

— Поешь, Кин. Рыба — это река, отданная тебе в дар. А зерно — память солнца, вбитого в каждый колос дождем и руками. Нельзя забывать вкус терпения. Уж я-то знаю…