Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ) - Уайт Полли - Страница 16

— Я всегда хотела… такого папу. Чтобы носил на руках. И чтобы… как ты.

Игорь сжимает её чуть сильнее, закрывает глаза на секунду. Я резко отворачиваюсь к тёмному стеклу. Внизу, в чёрной бездне над Сочи вспыхивают последние прощальные залпы новогоднего салюта.

Оранжевые, зелёные, синие вспышки на миг освещают моё отражение — мокрое от слёз лицо, глаза, полные не боли, а странного опустошённого покоя.

Дверь в кабинет врача закрывается за Стешей и доброй улыбчивой женщиной в белом халате. Олег отлучается в туалет. В стерильной тихой приёмной остаёмся мы с бывшим.

Игорь стоит у стены, его плечи кажутся просто огромными. Он ждёт. Его взгляд тяжёлый, бездонный, в нём теперь нет ни злости, ни вопроса. Только ожидание. Ожидание приговора. Или примирения.

Я подхожу. Делаю последний шаг, который отделяет прошлое от будущего.

— Ты спрашивал, как я жила, — говорю я. Мой голос звучит ровно, странно спокойно, будто всё, что могло гореть, уже выгорело. — Вся моя жизнь… — Я делаю паузу, набираю воздух, смотрю прямо в его серые глаза, в ту самую боль, ту самую надежду. — Это она.

Я вижу, как во взгляде Игоря что-то вспыхивает и гаснет.

— Твоя дочь, Игорь. Стефания. Она твоя.

Глава 19

Игорь

Слова повисают в воздухе, как осколок льда, вонзившийся прямо в солнечное сплетение.

Твоя дочь, Игорь. Стефания. Она твоя.

Сначала ничего. Абсолютная тишина, в которой исчезает шум из-за двери, гул вентиляции, даже стук собственного сердца. Весь мир сужается до бледного лица Анфисы, до её губ, только что произнесших приговор.

Нет. Это падение в бездну, где нет дна.

Меня накрывает ледяной абсолютный паралич. Я не могу пошевелиться. Где-то в самой глубине сознания что-то агонизирует, кричит, бьётся в истерике.

Но снаружи только лёд. Лёд в жилах, в лёгких… лёд сковывает мое тело.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног, и инстинктивно отшатываюсь, прижимаясь спиной к холодной, выложенной кафелем стене. Она становится единственной опорой во внезапно опрокинувшейся вселенной.

— Ты… молчала все это время?

Слышу собственный голос, словно со стороны. Он звучит хрипло и тихо, будто его выдавливают из меня прессом. Это даже не вопрос, а стон. Звук ломающихся внутри костей. И только с этим звуком лёд внутри трескается.

Меня накрывает волна… нет, не злости…, а боли. Такой всепоглощающей, физически ощутимой, что у меня перехватывает дыхание. А с ней тошнота и головокружение.

Шесть лет! Шесть проклятых, пустых лет, которые я тратил на то, чтобы вычеркнуть Анфису, заморозить себя, построить жизнь вокруг сына, вокруг работы!

А в это время где-то росла она. Рыжая девочка с моими глазами и её улыбкой. Делала первые шаги. Говорила первое слово. Спрашивала про папу.

Где я был?

Зажмуриваюсь, но ясные и беспощадные картинки лезут в голову. Стеша за завтраком, серьёзно разглядывающая круассан. Её смех на горке. Её доверчивый взгляд, когда я нес малышку на руках… Она хотела этого. Она искала отца всю свою короткую жизнь, а я… я даже не знал, что меня ищут.

Что-то горячее и предательское течёт по щеке. Я смахиваю слезу с таким ожесточением, будто хочу стереть с лица свою слабость. Это расплата за все те моменты, которых не было.

И тогда, чтобы не развалиться на части прямо здесь, мозг, ищущий хоть какую-то точку опоры, переключает тумблер. Боль, слишком невыносимая, начинает трансформироваться в ярость.

Не на Анфису, стоящую передо мной с лицом, полным страха и ожидания удара. А на проклятый поворот судьбы. На чудовищную, душащую несправедливость этого мира, который позволил такому случиться. На себя… за то, что когда-то чего-то недоглядел, недопонял, не удержал.

— Ты знала, — мой голос становится низким, опасным, свинцовым. Я отталкиваюсь от стены, выпрямляюсь во весь рост, и каждая мышца напряжена до предела. — Все эти годы ты просто… знала. И не сказала ни слова. Ни одного звонка. Ни одной записки. Ты просто взяла и вычеркнула меня из жизни. Из ЕЁ жизни. У неё мог бы быть отец! У меня могла бы быть дочь! Мы… могли бы всё это пройти вместе. А вместо этого шесть лет тишины. Шесть лет пустоты, которую я… которую я даже не мог назвать по имени, потому что не знал!

Я не кричу. Шиплю, и каждое слово обжигает горло. Это ярость от беспомощности. Гнев человека, который только что осознал масштаб катастрофы, против которой он бессилен.

Анфиса отступает на шаг, её глаза наполняются слезами, но в них вспыхивает ответный огонь.

— А что я должна была сказать? — её голос дрожит, но она не опускает взгляд. — Привет, я ушла, потому что твоя мать пришла и намекнула, что я — временное развлечение»? Я даже не знала тогда, что беременна! Узнала позже, когда уже всё было решено! Мне было двадцать два! Я была одна, напугана и уверена, что ты… со всем согласен! Что для тебя это самый простой выход! Что ты трус, который подослал мать вместо того, чтобы расстаться по-человечески!

Её слова бьют по мне, но их искажает туман моей боли. Я слышу только оправдания.

— Самый простой выход? — произношу шёпотом, и моя ярость вдруг выдыхается, сменяясь ледяной безнадёжной усталостью. — Анфиса, ты отняла у меня право выбора. Ты отняла у меня право хотя бы попытаться быть отцом. Ты отняла у Стеши детство, которое она могла бы провести с папой. Ты…

Я не заканчиваю. Скрипит дверь.

Мы оба резко оборачиваемся. В дверном проёме стоит Олег. Сын вернулся из туалета. Его лицо бледное, глаза огромные, но в них нет паники или слёз. Есть напряжение, недетская сосредоточенность. Он смотрит на меня, потом на Анфису, потом снова на меня.

В коридоре повисает тишина. Вся наша взрослая, нелепая, жестокая драма замирает под взглядом семилетнего мальчика.

Сын не подходит ко мне. Он просто стоит, переваривая услышанное, и я вижу, как в его голове складывается пазл: папина боль, слёзы Анфисы, имя Стеши…

И тогда он задает вопрос. Негромко, очень чётко… простой вопрос, который перечёркивает наши взаимные обвинения, всю боль, ярость и поднимает нас на другой, новый, незнакомый уровень.

— Пап, — говорит Олег, и в его голосе звучит не тревога, а робкая, едва родившаяся надежда. — Значит… Стеша — моя сестренка?! Теперь у нас большая семья?!

Вопрос повисает в воздухе. Простой. Детский. Гениальный в своей простоте. Он не спрашивает «кто виноват» или «почему».

Сын спрашивает о будущем. О том, что теперь, когда тайное стало явным, всё может измениться. У него есть сестра. У Стеши брат и… отец.

Я смотрю на сына. Затем на Анфису, которая, затаив дыхание, тоже смотрит на Олега, словно впервые видит в нём не просто мальчика, а ключ. Ключ к выходу из этого кошмара.

Злость, обида и непрожитая боль разом теряют свою разрушительную силу, споткнувшись об этот вопрос. Они все еще здесь. Висят тяжёлым грузом на сердце.

Но теперь рядом с ними появляется нечто другое. Что-то хрупкое, как первый ледок на реке, и пугающее, как пропасть. Возможность. Хрупкий свет надежды.

Я не нахожу, что ответить сыну. Просто медленно киваю…

Глава 20

Анфиса

Слова «она твоя» срываются с моих губ и повисают в ледяном воздухе приемной. Они не рушатся, не взрываются. Они просто замирают, теряясь в абсолютной тишине, в которой Чернов пялится на меня.

Я жду чего угодно: взрыва, вопросов, обвинений. Но не этого.

Он отступает на шаг, будто я его ударила. Спиной упирается в холодный кафель стены. Его лицо становится непроницаемым, пустым. Только в серой бездне глаз бушует молчаливая буря. Бывший смотрит сквозь меня, в какую-то свою реальность.

— Ты… молчала все это время?

Его голос звучит хрипло, отчужденно, будто доносится из-под толстого слоя льда. Это даже не вопрос. Стон.

Во мне всё сжимается в один тугой болезненный ком. Я пытаюсь пробить эту стену.

— Игорь, ты слышишь? Твоя мать пришла ко мне. Сказала, что я для тебя просто интрижка, «приятное отвлечение». Что у тебя есть семья, сын, женщина твоего круга… Она дала мне денег, чтобы я исчезла. Я не знала, что беременна! Узнала позже, когда уже всё было решено!