Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел - Страница 62

— Мне нужны деньги. И я хочу сыграть с тобой, чтобы их выиграть.

Я замираю в недоумении, чувствуя легкое разочарование. Когда она заикнулась об «игре», я думал, речь о том, чтобы перепихнуться. А не о настоящих Играх, которые мы тут проводим, в залах Олимпа. Только сейчас я замечаю, что она одета как одна из моих сотрудниц.

— Ты кто? Не помню, чтобы я тебя видел. Тебя недавно наняли?

Она кивает. — Две недели назад. Ждала, когда ты вернешься.

— И зачем тебе деньги?

— Чтобы оплатить учебу в университете.

Благородно. Я из тех, кто свято верит в право на образование. Но я также верю, что эта девчонка ни за что не выиграет в моих играх и в итоге просто расшибется в лепешку.

— Как тебя зовут?

Она задумчиво убирает светлый локон с моего лба. — Не скажу.

— Это еще почему?

— Чтобы у тебя остался повод для любопытства. Не хочу, чтобы ты потерял ко мне интерес.

Я улыбаюсь. Я не настолько переменчив, чтобы терять интерес к людям с такой скоростью.

— На кого хочешь учиться?

— Музыка.

— Ты певица? Или играешь на каком-то инструменте?

— Пою только в душе, потому что стесняюсь делать это на людях. И играю на пианино. — Мое любопытство растет.

— Мне жаль, прелесть, но я не играю с сотрудниками. Таково правило Олимпа.

Она выпрямляется, и блеск, что зажигал в её глазах лукавые искорки, гаснет.

— Ты ведь шутишь? То есть, чтобы сыграть с тобой, мне нужно уволиться?

Я киваю. — Правила.

Она отодвигается в сторону, скользя по сиденью, пока не оказывается на месте прямо рядом со мной. На её лице проступает детская обиженная гримаса.

— Это невозможно. Я всё рассчитала. Стипендия покрывает лишь часть обучения. У моей матери нет денег, чтобы оплатить остальное, но с зарплатой в этом заведении до августа и выигрышем в твоих играх я смогла бы наскрести недостающую сумму. Неужели нельзя сделать исключение?

Вздыхаю. Честно говоря, сегодня ночью мне совсем не до игр. В моих планах было выпить и, если повезет, лечь с кем-нибудь в постель.

— Какова сумма обучения, не покрытая стипендией?

— Тридцать три тысячи долларов.

— Зарплата здесь — три тысячи долларов в месяц, умножаем на количество месяцев, оставшихся до августа… — Я прикидываю в уме. — Тебе не хватает восемнадцати тысяч, верно?

— Да.

Если мои игры в Йеле считаются сложными, и никто никогда не принимает вызов, потому что тамошние студенты — трусливые слабаки, то здесь, на Олимпе, всё еще жестче. И я не могу позволить этой девчонке так рисковать.

— Предлагаю альтернативную игру: я задам тебе моральный вопрос, а ты дашь на него ответ. Тот, который почувствуешь, Похитительница поцелуев. Если он мне понравится, я выпишу тебе чек на двадцать одну тысячу долларов. Идет?

Она заглатывает воздух. — Серьезно? Да. Да! Конечно, я согласна! Но почему ты поднял сумму? Восемнадцати вполне хватило бы.

Я снимаю клубничку с края своего пустого бокала и откусываю половинку. Сладкий вкус ягоды наполняет рот, на мгновение отвлекая меня.

— Я избавляю тебя от лишнего месяца работы здесь. Чтобы у тебя было время подготовить всё для переезда в колледж.

Робкая улыбка кривит её полные губы.

— Могу продолжать?

Она забирает у меня из рук оставшуюся половинку клубники и отправляет её в рот, подмигивая мне. Принимаю это за «да».

— Не знаю, знакома ли ты с самой известной моральной дилеммой — «проблемой вагонетки», мысленным экспериментом в области этики, придуманным в шестидесятых. В любом случае, я предложу тебе слегка измененную версию. Она может оказаться как проще, так и сложнее — зависит от того, что ты за человек.

Незнакомка разворачивается ко мне всем телом и закидывает ноги на диванчик. Носок её туфли слегка задевает мое бедро. — Я слушаю.

— Представь, что есть два разных пути, две дороги, по которым может проехать поезд. Ты привязана к одной из них, в одиночестве. На другом пути заблокированы пять незнакомых тебе людей. Поезд несется к твоему пути, грозя убить тебя. Но тебе дается возможность нажать на рычаг и перенаправить его на другой путь, где он убьет пятерых незнакомцев. Что бы ты сделала? Пожертвовала бы собой, потому что пять жизней ценнее одной, или придала бы своей единственной жизни большее значение, чем остальным?

Наши глаза встречаются, и её взгляд настолько пронзительный, что я не могу отвести глаз от её зеленых радужек. Лучи софитов блуждают по её лицу, создавая игру света и подчеркивая нежные черты.

Она морщит нос, видимо, сосредоточенно обдумывая ответ. Что-то подсказывает мне, впрочем, что он у неё уже готов. Так же, как он был готов у меня, когда мне впервые задали эту дилемму. Разница лишь в том, что ей нужно просто ответить, исходя из гипотетической ситуации, а я прожил это и столкнулся с последствиями.

Она ответит, что пожертвует собой ради других. Все так говорят. Все бы так сделали. Даже если она так не думает, даже если она неискренна — человеку нужно чужое одобрение. Ему нужно показать добрую сторону, которой у него слишком часто нет.

— Я бы спасла себя.

— Что?

Она облизывает губы. — Если спрашивать здесь, в этой обстановке, было бы проще простого состроить из себя героиню и сказать, что я спасу пятерых. Я бы даже могла подумать, что это именно тот ответ, который ты хочешь услышать, чтобы убедиться, какая я хорошая, и дать мне денег. Но если бы я оказалась в такой ситуации на самом деле, инстинкт самосохранения взял бы верх. И я бы спасла свою шкуру, не раздумывая дважды, к сожалению.

Киваю, изумленный. Правой рукой достаю бумажник из кармана костюма и открываю его под её внимательным и любопытным взглядом. Извлекая чековую книжку, вписываю сумму, которую обещал. Двадцать одна тысяча долларов. Ставлю подпись и кладу чек на стол, ровно посередине между моей рукой и её.

— Серьезно? — спрашивает она, округлив глаза.

— Я тоже выбрал себя когда-то, когда мне задали эту дилемму. И с тех пор я время от времени предлагаю её своим знакомым. Все говорят, что хотят спасти пятерых. И я злюсь, я впадаю в отчаяние, потому что никогда не нахожу такого же дерьмового человека, как я сам. Ты, судя по всему, именно такая. Без обид, — добавляю я с грустной ухмылкой. — Деньги, которые я тебе даю, — это доходы от игр и махинаций, столь же низких и эгоистичных. Ты их заслужила. Мы их заслужили. Распорядись ими с умом.

Я встаю, не прощаясь, позволяя себе лишь последний взгляд в её сторону.

Она сидит с открытым ртом, и я не понимаю — то ли она просто в шоке от двадцати одной тысячи долларов, которые только что выиграла, доказав, что она эгоистка, но честная, то ли ей стало обидно оттого, что я назвал её дерьмовым человеком.

Поэтому я склоняюсь к ней и шепчу на ухо: — Не парься, прелесть. Всё человечество прогнило и эгоистично. Но у нас двоих вдобавок к этому есть честность.

Я не даю ей времени ответить, да и сомневаюсь, что она нашла бы подходящие слова. Выхожу из своего заведения с туманным ощущением внутри.

Смотрю на небо. Звезд нет. Лишь черный мрачный свод, готовый поглотить меня. Мне хочется плакать, но мне нельзя. Я — шут, тот самый вечно веселый парень, который отпускает неудобные шуточки. Проблема второстепенных персонажей, вписанных в историю ради смеха, в том, что очень часто они никем большим так и не становятся.

Застрявшие в лимбе видимого счастья, вечно присутствующие в каждой сцене, но никогда не являющиеся главными героями событий.

Меня это всегда устраивало. В конце концов, именно главные герои страдают больше всех, и поэтому я сам выбрал для себя жизнь персонажа второго плана. Но я точно знаю: если бы свет софитов переместился на меня, и я оказался бы в центре сцены, он бы осветил часть истории настолько же прекрасную, насколько и ужасную.

Глава 24

ПОКУПАЮ ВСЁ, ВСЕ РАВНО ПАПИНА КАРТА ПЛАТИТ