"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Белолипецкая Алла - Страница 261

«Как видно, в Особом совещании НКВД заседает какая‑то особенная, выдающаяся мразь», – только и подумала Анна.

Впрочем, сладкоголосый председатель ее не обманул: Особое совещание и впрямь совещалось недолго.

– Приговор будет приведен в исполнение в течение четырнадцати дней, – заключил свою речь мужчина с бархатным голосом.

От изумления Анна чуть было не переспросила: «Две недели?» Но не потому, что сочла этот срок недопустимо малым, отнюдь нет: приговоры, выносимые тройкой ОСО, как правило, приводились в исполнение в течение одних суток, максимум – двух‑трех. Да и то сказать, чего время тянуть? Не на апелляции же и кассационные жалобы осужденных его тратить?

Но для Анны решили сделать исключение. И она поняла, что это вовсе не было милостью; вероятно, участники «тройки» получили специальное распоряжение от комиссара госбезопасности Семенова. Красавица‑кинооператор готова была заключить пари, что только в четырнадцатый из этих дней – точнее, в четырнадцатую ночь, – ее выведут на расстрел.

5

Колин отец испытал некоторое беспокойство.

– Посущественнее – это что же означает? – спросил он.

– Видишь ли, крушение «Горького» – не первая катастрофа, к которой имеет отношение Семенов, – сказал Николай и, не давая своему отцу опомниться, начал перечислять: не сверяясь ни с какими бумажками: – 24 сентября 1910 года на Комендантском поле под Санкт‑Петербургом во время показательного полета разбился на своем «Фармане» Лев Мациевич, первопроходец русской авиации. И никто потом не смог сказать, отчего это вдруг его аэроплан развалился в воздухе на две части. Так вот, в одной петербуржской газете я нашел фотоснимок с места катастрофы, и на нем среди прочих зрителей запечатлен Семенов. – Коля не стал говорить, что лишь по смазанному пятну вместо лица он опознал Григория Ильича.

– Ну и что? – Колин отец пожал плечами. – Мациевич был тогда героем, весь Петербург ходил на него смотреть.

– Слушай дальше. Менее чем через год, 14 мая 1911 года разбился летчик Смит – тоже на Комендантском поле. Его гибель описал Александр Блок в стихотворении «Авиатор» – оно как будто о «Горьком» написано:

И зверь с умолкшими винтами

Повис пугающим углом…

И вновь на аэродроме оказывается Семенов! В 1912 году уже в Севастополе разбились авиаторы Альбокринов и Закутский. И кто, как ты думаешь, присутствовал при этом? Но и это еще не всё! Я стал просматривать в библиотеке заграничные газеты – те, что есть в открытом доступе. Знаешь, что я там увидел?

И Николай начал перечислять: разбившиеся аэропланы; рухнувшие аэростаты и дирижабли; самолеты, пропавшие без вести – как «Латам‑47» Амундсена, отправившегося на поиски разбившегося дирижабля «Италия». Всякий раз провожать их приходил некий субъект, чье лицо на газетных фотографиях было лишь смутным пятном. А закончил Скрябин случаем и вовсе недавним, уже отечественным. Григория Ильича (человека без лица) запечатлел фотограф из «Красной Звезды» – 30 января 1934 года на аэродроме в Кунцеве, когда поднимался в воздух новейший советский стратостат «Осоавиахим‑1». Он побил рекорд по высоте полетов, поднявшись в воздух на 22 000 метров, но при спуске гондола отделилась от оболочки и рухнула на землю. Находившиеся в ней стратонавты – триумфаторы неба, как называли их газеты, – конечно же, погибли.

Когда Коля умолк, его отец тотчас спросил:

– Ну, и что ты намерен делать с этой информацией? – Он как будто и не был удивлен.

– Добиться расследования в отношении Семенова, – немедленно отозвался студент юридического факультета. – И чтобы до окончания этого расследования дело кинодокументалистов было приостановлено. А еще – я хотел просить тебя о содействии.

– Хорошо, – кивнул сановный дачник, хоть Коля в темноте не мог этого увидеть. – У тебя, я полагаю, есть какие‑то записи по этому делу? Передай их мне.

Николай тотчас извлек из брючного кармана довольно пухлый блокнот и вложил его – почти на ощупь – в руку отца.

– Я попробую узнать, что со всем этим можно сделать, – сказал тот. – Но сперва ты должен пообещать мне кое‑что: держать это дело в тайне.

– Ладно, папа… – В голосе юноши восторга не ощущалось.

– Что: ладно, папа?.. – уточнил Колин отец.

– Я обещаю: никому больше этих сведений не сообщать, не переговорив сначала с тобой.

– Ну, вот и молодец… – Родитель чуть было не добавил: хороший мальчик, но вовремя опомнился, просто повторил еще раз: – Молодец.

И отправился спать почти успокоенный, зная, что Колиному слову можно без колебаний доверять. Правда, прежде чем улечься, он заглянул на кухню, разжег огонь в духовке одной из плит и бросил в загудевшее, взметнувшееся пламя блокнот своего сына.

На следующий день, когда Скрябин и Кедров вновь встретились на квартире у Коли, тот поведал своему другу о беседе с отцом. И более всего Мишу удивил и озаботил рассказ о судьбе Танечки Коровиной.

– Что же всё это означает? – изумился Кедров. – Тот мерзавец ее родственником быть не может. Я спрашивал в ЦАГИ: у неё осталась одна бабушка…

– Я полагаю, – сказал Николай (голос его показался Мише совершенно чужим, как после крушения «Горького»), – негодяй желает выяснить, каким образом пятилетнему ребенку удалось выжить в авиакатастрофе, где выжить было просто невозможно. И он теперь считает девочку своей собственностью. Уж конечно, отдавать её бабушке он не планирует.

– Так что же нам делать теперь?

– Задавить гада. – Николай произнес это без всякой ажитации; так говорят: после вечера наступает ночь. – До того, как Таню выпишут из больницы. Пока она там, он ничего ей не сделает.

– Да как же ты его задавишь?! – возопил Миша. – Рассчитываешь как‑то навредить ему, когда мы будем на практике в НКВД? Но ведь – кто ты, и кто он!..

– Я знаю, кто он, – произнес Коля после немыслимо долгой паузы, во время которой его словно и не было в квартире на Моховой.

6

Когда маленький Коля пришел в себя июньским днем 1923 года, то решил, что очутился на улице, где переменилась погода, и солнечный день превратился в дождливый. Очевидно, время года тоже сменилось, поскольку в июне дождь бывает теплым, а по Колиному лицу, по прикрытым векам, по спине и по плечам (которые почему‑то оказались голыми) текли струйки ледяной воды. Впрочем, ощущение это не было неприятным, скорее наоборот: холод приглушал боль в затылке и в спине. Гораздо хуже оказалось другое: у себя во рту мальчик ощутил сбившуюся в комок тряпку, привязанную чем‑то снаружи, чтобы она не выпала.

Сосредоточившись на кляпе во рту, Коля не сразу почувствовал другое: что‑то перекатывалось у него за щекой – небольшое, как долька мандарина, тепловатое, но безжизненное, с негладкой поверхностью. Со страхом Коля подумал, что он откусил сам себе часть языка. Но боли в языке он не ощущал, да и сам язык осязался им во рту, как совершенно целый, неповрежденный. И мальчик догадался: шероховатое нечто было куском плоти гэпэушного бандита, вырванным из мягкого треугольника между большим и указательным пальцами его руки. К счастью, Коля ещё не приобрел чувствительности и предрассудков взрослого человека; ему стало противно – но и только. Это спасло ему жизнь: если бы его начало тошнить, то – с кляпом во рту – он попросту захлебнулся бы собственной рвотой.

Тут кто‑то стал трясти его, схватив за плечо, и мальчик услышал над собой вкрадчивый голос:

– Ну‑ка, парень, посмотри на меня! Ты ведь уже очнулся, я знаю.

Несомненно, это был тот, кого Настя назвала Григорием Ильичом. Не открывая глаз, мальчик попробовал пошевелиться и тут сделал открытие, которое – впервые за всю его жизнь – заставило его испугаться по‑настоящему. Коля понял, что, во‑первых, он сидит связанный, а во‑вторых, его голая спина упирается в голую спину другого человека. Спина эта была узкая, с нежной кожей, со слегка выпиравшими позвонками. Не по смыслу – просто по догадке – Коля понял, что его связали спина к спине с няней. И ей, должно быть, тоже заткнули рот, потому что она молчала, даже не пыталась подать голос, и слышно было, как девушка с усилием втягивает воздух носом. Сидели они, несомненно, в большой эмалированной ванной на ножках в виде львиных лап, уцелевшей в бабушкиной квартире со времен доходного дома.