"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Белолипецкая Алла - Страница 483

– Конечно, он знает. – Ясно было, кто такой этот «он»: Хозяин, товарищ Сталин. – И остановить Бокия он мог бы в любой момент – но не останавливает же. Значит, Бокий пока ему нужен.

– Дело не в том, что нужен, – раздумчиво проговорил Коля. – Уверен, ему просто нравится искушать Глеба Ивановича – как и многих других. Он ощущает себя при этом Господом Богом. И в Бога он верует, не сомневайся. А также верует в то, что, чем сильнее погрязнут в земной трясине его оппоненты, тем в большей степени они заслужат свою кару на земле. И тем вернее отправятся в ад после смерти.

Колиного отца аж перекосило при этих словах. Но он быстро совладал с собой и с преувеличенной бодростью хлопнул Колю по колену.

– Ладно, что это мы с тобой разговариваем о всяких глупостях?.. Пусть у Бокия о таких вещах голова болит. Я удивлюсь несказанно, если этот сатир протянет ещё хотя бы год. Но всё-таки хочу тебе напомнить: будь осторожен.

– И ты тоже, – произнес Коля – почти машинально, даже не успев подумать, почему он это говорит.

Отец его заметно вздрогнул и впился взглядом в Колино лицо. Но затем отвел глаза – не задал вопроса, который явно вертелся у него на языке. И больше к теме осторожности они в тот вечер не возвращались.

3

– Это всё, Валентин Сергеевич, что я вправе сообщить вам касаемо данного дела, – промолвил Николай, закончив свой рассказ.

Обещания молчать о бокиевской коммуне с него никто не брал. Да и какой в том был бы смысл? Поздно закрывать конюшню, когда лошадь убежала. Слухи о художествах Глеба Ивановича к тому времени расползались, будто швы в старом тулупе. И никто их расползанию особенно не препятствовал.

– Понимаю. – Шеф «Ярополка» медленно опустил голову – то ли согласно кивнул, то ли просто понурился, упершись подбородком в грудь.

Минуты три или четыре они молчали, и слышалось только влажное шлепанье снежных хлопьев по оконному стеклу. А потом Валентин Сергеевич снова заговорил:

– Мне и самому кое-что известно о веществе, именуемом alkahest. Я знаю, к примеру, что это не только универсальный растворитель. При малой концентрации это ещё и универсальное лекарство. Можно сказать, панацея, эликсир жизни. Во времена Парацельса верили, что при помощи алкахеста человек может на очень, очень долгий срок продлить свое физическое существование. И как пригодилось бы сейчас такое лекарство одному нашему общему знакомому!..

Он поднял взгляд на Николая, и тот прочёл в глазах своего шефа глубокую печаль, но вместе с тем – ещё и затаенное упрямство. Конечно, Скрябин понял, о ком Валентин Сергеевич ведёт речь. Николай впервые повстречался со Смышляевым летом 1936 года, ещё до того, как биография актёра и режиссёра сделала сальто-мортале. И поводом для их встречи послужили события в жизни того, кто так нуждался теперь в универсальном лекарстве. «И зачем он только вернулся туда!..» – в который уже раз подумал Скрябин, и рот его наполнился горькой слюной. Он позабыл на миг о нынешнем деле, из-за которого его вызвал сегодня шеф. Да мало того: он позабыл даже о человеке, который связал его обещанием помалкивать обо всём, что произошло 4 июля 1936 года в посёлке Кучино.

– Я хотел бы снова увидеться с Михаилом Афанасьевичем, если это возможно, – проговорил Николай.

Валентин Сергеевич только покачал головой:

– Сейчас он не дома – уехал в Барвиху. Врачи в тамошнем санатории пытаются его лечить... – Он длинно вздохнул, а затем продолжил уже иным тоном: деловитым, собранным: – А вам, Скрябин, в ближайшие дни, боюсь, будет не до частных визитов. Если я правильно вас понял, вы не видите возможности обратиться с просьбой к тому человеку, чтобы он освободил вас от данного ему слова?

Скрябин усмехнулся – без всякой веселости.

– Вряд ли это сейчас будет уместно. – А потом, чуть подумав, прибавил: – Вряд ли это хоть когда-нибудь окажется уместным.

На сей раз товарищ Резонов кивнул коротко и отчётливо, а затем с силой потер двумя руками своё гладко выбритое лицо. Проницательность явно и в этот раз ему не изменила. И он без всяких объяснений понял, кто был тот человек. Но даже Валентин Сергеевич не сумел бы вообразить себе всех деталей скверной истории, приключившейся с его нынешним подчиненным три с половиной года назад.

«Молчать нельзя, рассказать!..» – мелькнуло у Николая в голове.

Однако он отлично представлял себе, что произойдёт, если он свое обещание нарушит. Тот человек сразу обо всём узнает, уж будьте благонадежны! И для этого ему не придётся переодеваться, как Гаруну аль Рашиду, чтобы бродить по городу инкогнито и беспрепятственно слушать чужие разговоры. Найдутся люди, которые моментально поставят его в известность. А после этого...

Впрочем, дело состояло не только и не столько в той каре, которую Николай мог навлечь на себя и на весь проект «Ярополк», если бы проболтался. Дав слово, нужно было его держать, правильным это представлялось или нет. Молчать, нельзя рассказать.

И Валентин Сергеевич, казалось, мыслил в унисон с ним. Отведя ладони от лица, он проговорил – всё так же сдержанно и деловито:

– Хорошо. Нам нужно составить план расследования исходя из того, что мы можем себе позволить на данный момент. Какие у вас будут предложения?

Предложения-то у Скрябина были! Но ничего составить они с Валентином Сергеевичем не успели: у того на столе задребезжал секретарский телефон.

– Да, говорите! – раздраженно бросил в трубку шеф «Ярополка», а потом – он слушал секретаря не больше десяти секунд – с его гладко выбритым лицом произошла ужасающая перемена.

Только что это было лицо человека, ещё не достигшего пятидесятилетнего возраста. И вдруг разом, без всякого перехода, оно обратилось в старческую маску: пошло такими глубокими морщинами, что в них, казалось, можно было поместить жгуты из форменных петлиц сотрудников НКВД. Одновременно он начал дышать тяжело и хрипло, губы его побелели, и одной рукой он ухватился за столешницу.

Николай подумал: прямо сейчас шеф свалится со стула! И вскочил на ноги, чтобы успеть подхватить его. Однако тут же об этом пожалел.

– На Глебовской улице? – переспросил Валентин Сергеевич у секретаря – слабым, едва слышимым голосом.

И Скрябин вдруг ощутил: его собственные ноги стали ватными. А перед глазами у него начали подпрыгивать чёрные пятна. Так что пришлось ему вцепиться обеими руками в спинку стула, с которого он только-только поднялся – чтобы не упасть самому.

– На Глебовской улице... – эхом повторил Николай.

Он понял, что там произошло.

Глава 3. Что сказал бы юбиляр?..

1 декабря 1939 года. Пятница

Москва. Черкизово

1

Сквозь белесую муть предвечерней метели то и дело просвечивали, будто рябиновые гроздья, кумачовые растяжки с лозунгами:

Да здравствует наш вождь и учитель ВЕЛИКИЙ СТАЛИН!

Великий Сталин – светоч коммунизма!

Слава родному СТАЛИНУ!

Но чаще, чем другие транспаранты, на глаза Николаю Скрябину попадались своего рода извещения-напоминания:

21 ДЕКАБРЯ 1939 ГОДА – ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЕ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ВОЖДЯ И УЧИТЕЛЯ ТРУДЯЩИХСЯ ВСЕГО МИРА И.В. СТАЛИНА!

Как будто хоть кто-то во всей стране мог бы об этом позабыть! Впрочем, если бы таковые всё же нашлись, их память моментально привели бы в порядок. Чуть ли не из всех уличных репродукторов неслось:

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ!

Всё это Николай фиксировал машинально: крохотные зарубки сами собой возникали у него в сознании. Да и хоровое пение из репродукторных раструбов они с Валентином Сергеевичем слышали только тогда, когда их чёрная «эмка» притормаживала у светофоров. А всё остальное время вокальные опусы заглушало урчание автомобильного мотора. Конечно, они вполне могли бы проезжать и на красный свет. Никто не остановил бы служебную машину с такими номерами, как у них. Однако товарищ Резонов подобного распоряжения шофёру не отдавал. Лишнее внимание им было совсем ни к чему. Хватало и того, что Скрябин, вопреки правилам «Ярополка», ехал сейчас на место преступления в форме старшего лейтенанта госбезопасности.