"Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Белолипецкая Алла - Страница 504

Тень в углу шевельнулась вторично, заставив Скрябина вспомнить одну из легенд об Агриппе: при нём будто бы находился постоянно личный демон, имевший вид чёрного пса, имя которого было – Монсеньор. Вспомнил он и ещё одну крупную собаку – чёрную терьершу по кличке Грета; с ней он свёл знакомство благодаря тому самому капитану госбезопасности, который застукал его возле МХАТа. Однако все эти воспоминания Николай моментально отбросил прочь – сказал, коротко вздохнув:

– Ну, а что касается протокола «Горгона» – согласен: я должен о нём рассказать. А лейтенанта госбезопасности Кедрова я попрошу поправить меня, если я вдруг в чём-то ошибусь. Он ведь непосредственно участвовал в моём эксперименте.

2

Это и вправду был эксперимент: в июле 1936 года Николай Скрябин не испытывал ни малейшей уверенности в том, что протокол, разработанный им, приведет к желаемому результату. И всё же он без колебаний решил: нужно попробовать его применить.

Николаю тогда было, конечно, ещё далеко до тех практических навыков, которые он обрёл тремя годами позже. Но по части теоретических познаний он и в то время уже изрядно поднаторел. И был уверен: в основе древнегреческих мифов лежит не одна только символическая подоплёка. А миф о Персее – герое, обласканном богами, как никто другой, – он помнил очень хорошо. Главное же – у него имелись под рукой труды великого оккультиста Генриха Корнелиуса Агриппы фон Неттесхайма. Того, кто умел не только вызывать демонов, но и отсылать их обратно в преисподнюю.

Ну и, несомненно, на полезные мысли юношу навела встреча с Валентином Сергеевичем Смышляевым на станции метро «Сокольники» – наземный вестибюль которой украшала красная пентаграмма. Хотя будущий шеф «Ярополка» усложнил Николаю жизнь, когда запретил рассказывать кому бы то ни было о связи мхатовских событий с драматургом Булгаковым. Так что Коля не мог рассказать всего даже Мише Кедрову, без помощи которого ему было не обойтись. И его друг ворчал чуть ли не всю дорогу, пока они шли к проезду Художественного театра. Скрябин тащил толстенный фолиант, завязанный в белую льняную скатерть вместе с двумя электрическими фонариками на батарейках, а Кедров нёс ведерко с красной масляной краской и длинную малярную кисть.

Друзья облачились в штатское, хотя и не забыли прихватить с собой «корочки» ГУГБ, выданные им на время практики. Однако их даже не пришлось доставать. Дверь театра, в которую Николай постучал, отпер его знакомец – престарелый (Фирс) Степан Фомич. И даже руками всплеснул, увидев Скрябина:

– Опять вы! В прошлый раз вышли-то вы как?.. Я тогда спохватился – а вас и нет уже нигде! – Старик снова стал обращаться к Николаю на «вы» и, не дожидаясь его ответа, отступил в сторону, пропуская посетителей в фойе; никаких удостоверений он у них спрашивать не стал.

– Я вышел через чёрный ход, – абсолютно правдиво ответил Николай, повернулся и задвинул на двери засов. – Извините, что ничего не сказал вам тогда.

– Ну, да чего уж там! – Старик махнул рукой. – Только вот ведь какая притча, – он понизил голос, хотя кроме них троих в театре наверняка никого больше не было, – после того вашего визита чудеса всякие нехорошие здесь начались!.. То двери сами собой хлопают. То свет перестаёт зажигаться. А то – из репетиционного зала словно бы голоса какие-то доносятся. Я туда заглянул раз и другой – а там пусто!..

Николай почти безмятежно кивнул: это были совершенно пустячные чудеса. В отсутствие своего главного донора – Михаила Булгакова – та сущность, что присвоила его лицо, вряд ли могла устроить что-либо по-настоящему устрашающее. По крайней мере, Скрябин очень рассчитывал на то, что не могла.

– Поэтому-то мы, Степан Фомич, и вернулись, – сказал он старику-вахтеру. – Мы с товарищем Кедровым должны кое-что сделать, чтобы этой необъяснимой чертовщине положить конец. И нам потребуется ваша помощь.

***

Степан Фомич, сам того не ведая, дал им важную подсказку. И Николай с Мишей прошли в репетиционный зал, где и оставили принесенные с собой вещи: книгу, фонарики и краску с кистью. А затем туда же принесли большое зеркало, которое старик разрешил им снять со стены в гардеробе. То самое зеркало, рядом с которым фотограф запечатлел в конце зимы Михаила Афанасьевича Булгакова.

– Только вы уж не разбейте его! – Старик соединил руки в просительном жесте. – Иначе Константин Сергеевич и Владимир Иванович с меня потом голову снимут!

– Мы будем предельно осторожны! – пообещал Николай.

А что ещё он мог сказать? Это Персею богиня Афина подарила от щедрот своих медный щит, отполированный до зеркального блеска, когда её любимчик решил выступить против Горгоны Медузы. Им же с Мишкой приходилось рассчитывать лишь на подручные средства. Вахтер подсказал им также, где в театре можно отыскать высокую стремянку. Её они тоже на время позаимствовали.

– А со старика не снимут голову, если мы оставим здесь свой рисунок? – спросил Миша, уже примерявшийся, как он на стремянку полезет.

Лестницу они установили на сцене, рядом с правой кулисой. А возле левой кулисы водрузили на авансцену гардеробное зеркало, подперев его сзади массивным креслом, что нашлось среди реквизита.

– Ничего старику не будет! – заверил друга Николай. – Это изображение не найдут, можешь мне поверить. Только рисовальщиком придётся сделаться мне, а не тебе.

И они приступили к реализации никем не утвержденного протокола «Горгона». То есть, к выполнению действий, необходимых, по мнению Николая Скрябина, для нейтрализации враждебной демонической сущности, идентифицировать которую не представляется возможным.

– Пункт первый! – сказал Николай и быстро вскарабкался на стремянку, держа в одной руке ведерко с кистью. – Раскрывай книгу на той странице, которую я заложил белым листком. Их там два – тебе нужен более широкий.

Это не был том «Оккультной философии» Агриппы Неттесгеймского – легендарного трактата: библиографического раритета, но всё же не уникального. Книга in-folio в чёрной сафьяновой обложке, которую захватил с собой Николай, перешла к нему по наследству от его бабушки Вероники Александровны: ясновидящей, а по слухам – ещё и ведьмы. Во времена Агриппы не то, что за написание такой книги – за одно лишь её хранение! – легко можно было отправиться на костёр. И господин фон Неттесхайм явно напечатал свой опус тайно, в какой-то подпольной типографии. Во всяком случае, никаких отсылок к году и месту публикации книга не содержала.

Миша раскрыл фолиант и приподнял его, так что Николаю стал виден рисунок с одной из пергаментных страниц: пентаграмма, якобы в точности повторявшую ту, что имелась в знаменитом гримуаре «Ключи Соломона». Впрочем, Скрябин почти не сомневался: здесь хватило бы и самой обычной «звездочки», какие рисуют дети. Но ему требовался трактат Агриппы, чтобы потом нанести на кулису второй знак. «Если дело дойдёт до этого потом...» – мысленно прибавил он.

Рисуя, Коля периодически оглядывался через плечо – проверял, отражается ли изображаемая им пентаграмма в зеркале. Но всё получалось так, как он и задумал. Конечно, если бы у него в запасе имелось несколько попыток, он, возможно, и не полез бы на верхотуру для своих диковинных малярных работ – начертал бы пентаграмму на высоте человеческого роста. Но попытка-то у него наверняка могла быть лишь одна! А в прошлый раз демон, присвоивший облик Михаила Булгакова, не шёл за ним следом по коридору – летел по воздуху, почти под самым потолком.

Но, наконец, с красным знаком было покончено, и Николай сказал:

– А теперь – пункт второй! Гаси свет в зале, но сперва передай мне один фонарик. И другой возьми себе.

Они взяли каждый по фонарику, и Мишка успел даже сделать несколько шагов к выключателю, что находился возле дверей репетиционного зала. Однако на этом реализации пункта второго прервалась внезапно и решительно.

Лампионы под потолком вдруг погасли все разом, без Мишкиного участия. И Николай понял, что имел в виду Фирс, когда упоминал доносившиеся отсюда голоса. Скрябин и сам услышал вдруг то ли шепот, то ли шелест, который стал наползать на него со всех сторон, как валы звуков накатывают на тех, кто играет в симфоническом оркестре. Только эта симфония была какой-то очень уж заунывной, а в её каденциях и вправду слышалось нечто, напоминавшее произносимые слова. Но Коля не знал ни одного языка, которому они могли бы принадлежать.