Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р. - Страница 20

Я никогда не расскажу ему всей правды о том, что пережила в тот день. Если я могу избавить его от чувства вины, которое неминуемо возникнет от этого знания, я это сделаю. Будь это в моей власти, я бы сделала гораздо больше, чтобы уберечь его даже от малейшей боли.

Глава 7

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Наши дни

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох носом и заставляя напряжение покинуть мышцы вместе с выдохом. Запах грозовых ливней и ветра наполняет комнату. Его запах.

— Расслабься, — шепчет он; его пальцы нежно очерчивают линию моих бедер, где он держит меня.

Я разжимаю кулаки, встречаюсь с ним взглядом и решительно киваю. Одним грациозным движением Вакеш подхватывает меня, садится на койку и усаживает к себе на колени так, что я оказываюсь верхом на его бедрах. Шелковое платье сбивается смущающе высоко, и я уверена, что каждая капля крови в моем теле прилила к щекам. Дрожь пробегает вдоль позвоночника, когда его руки скользят с моих бедер по сбившейся ткани на мои обнаженные ляжки, большие пальцы мягко поглаживают кожу.

Его темные глаза прикованы к моим, зрачки расширены настолько, что кажется, если я наклонюсь, то смогу нырнуть в эти темные омуты прямо в глубины его души. Я хочу одновременно сбежать из комнаты и умолять его о большем. Я — комок нервов, балансирующий на краю неизведанного с мужчиной, которому доверяю свою жизнь. Бесчисленные вопросы всплывают в сознании, но в легких не хватает воздуха, чтобы сформулировать хотя бы один.

Устраиваясь удобнее подо мной, он притягивает меня ближе, пока его губы не касаются ушной раковины.

— Перестань думать об этом, — говорит он.

Прежде чем я успеваю возразить, прежде чем успеваю подумать, его пальцы проводят по моему лону, отделенному тонкой полоской ткани под платьем. Он проводит одним пальцем по моему центру, ведя вверх, пока не задевает тот чувствительный узелок нервов между моих ног. Дыхание застревает в горле, и я с трудом сглатываю. Тщетная попытка вернуть голос. Он ухмыляется как дурак, цепляет пальцем тонкую преграду между нами и дергает, разрывая швы и сбрасывая белье на пол.

Его рука скользит вдоль моего бедра, пока не касается влажного свидетельства моего желания, теперь обнаженного перед ним. Он резко втягивает воздух одновременно со мной; его маска спадает почти незаметно, самообладание возвращается так быстро, что я сомневаюсь в увиденном.

Почему он прячется от меня?

Его пальцы медленно скользят по моему входу, дразня и раздвигая меня лишь для того, чтобы отступить и начать снова — одновременно издевательство и обещание. Его взгляд скользит по моей груди, соски затвердели под натянутой тканью, удерживающей их, касаясь его при каждом моем тяжелом вдохе.

— Кеш, — это вырывается как просящий выдох; я закрываю глаза, прижимаясь лбом к его лбу.

Медленной лаской он раздвигает меня, его пальцы собирают влагу желания между моих ног. Я хочу большего и, не думая, подаюсь бедрами вперед; мое желание, само мое естество побуждает его войти в меня.

Он шипит и отдергивает руку.

— Ничего подобного.

Я задерживаю дыхание, жалея, что попросила большего, чем он готов дать. Воздух с тихим трепетом покидает легкие, когда он возвращает руку между моих бедер. Его палец выписывает ленивые круги, очерчивая и дразня этот крошечный бутон чувствительных нервов, словно жидким шелком.

Я не могу сдержать стон, срывающийся с губ, веки трепещут и смыкаются. Желудок сжимается с каждым движением его пальца, а его хватка на моей талии усиливается. Тьма внутри меня притупляется, сменяясь потребностью, которая быстро нарастает в единую ослепляющую точку. Она грозится захлестнуть меня, но я оседлала эту волну, пока она не достигает изнуряющего экстаза, даря сладчайшее избавление.

— Молодец, — шепчет Кеш, когда все мышцы моего тела обмякают.

Он отпускает мое бедро, нежно убирая выбившиеся волосы с моих раскрасневшихся щек и заправляя их за уши, пока я покачиваюсь у него на коленях.

— Почему бы тебе не попробовать поспать, а я вернусь через несколько часов? — мягко говорит он, снимая меня с колен и расправляя мое платье до пола. — Если это удержит твоих чудовищ на расстоянии, в следующий раз ты сможешь сделать это сама.

Улыбка, которую он дарит мне перед уходом, кажется натянутой, но, возможно, он просто чувствует себя так же неловко, как и я. Сон не идет легко, хотя мне кажется, что должен бы. Каждый незаданный вопрос крутится в голове, но по-настоящему меня волнует лишь один.

Изменит ли это всё? Нет. Не думаю. Не может.

Потому что в этом мире нет ничего, что я взяла бы, ничего, что я не оставила бы, если бы это означало, что он никогда больше не посмотрит на меня так же. Даже моего демона. Я бы оставила его без вопросов и с радостью сражалась бы с ним каждую ночь до конца своих дней, лишь бы всё осталось по-прежнему. Я просто не могу избавиться от чувства, что уже слишком поздно и что я только что принесла самое дорогое, что у меня есть в этом мире, в жертву на алтарь собственной глупости.

— Как твои сны прошлой ночью?

Вакеш сидит напротив меня; на столе между нами заботливо разложены разнообразные фрукты. Он пришел поздно утром, с привычной дерзкой улыбкой, наполняя мое сердце обещаниями нормальности. Хотя он кажется неизменившимся после вчерашнего урока, я смотрю на него скептически.

— Туманные? — я делаю глоток горячего черного чая, который он принес с собой, задумчиво склонив голову набок. — Сны были те же, только менее…

— Жестокие? — он выгибает бровь.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— Их просто было меньше. Не знаю, как еще описать.

— А если бы ты была дома, ты бы направилась сегодня утром на спарринг-ринг?

— Безусловно, — я ухмыляюсь.

Он хмурится.

— Но только потому, что люблю напоминать Бронту, что он не побеждал меня уже много лет, — говорю я.

Сияющая улыбка, за которой следует его прекрасный смех, заставляет его глаза сверкать в тусклом свете комнаты.

— Не уверен, что ему нужно напоминать. Тебе едва исполнилось восемнадцать, когда я понял, что ты уже переросла большинство своих учителей.

— Когда это я тебя переросла? — лукаво спрашиваю я, разглядывая его поверх дымящейся кружки.

— Раз я всё еще учу тебя чему-то, значит, еще не переросла.

Воздух в комнате, кажется, застывает вокруг нас, и я готова поклясться, что слышу, как скрипят его мышцы от напряжения.

— Полагаю, ты прав, — смеюсь я, пытаясь разрядить обстановку. — Хотя признаю, я рада, что это был ты, а не Лианна, кто преподал мне мой последний урок.

Его раскатистый смех гремит в комнате, глаза увлажняются, и вот так просто напряжение покидает его тело, а тяжесть, что легла между нами, испаряется.

Мы. Мы — это просто мы. Мы счастливы, и ничего не изменится.

Я провожу весь день, напоминая себе об этом. Каждый раз, когда он смеется, каждый саркастический комментарий и дерзкая улыбка, которой он меня одаривает, я говорю себе, что мы в порядке.

Он остается весь день, и мы предаемся воспоминаниям о годах, когда я была его ученицей.

— Ты всегда была моей любимицей, — признается он, словно я этого не знаю.

— А ты всегда был моим, — уверяю я его с самой сладкой улыбкой.

И сердце щемит, потому что по какой-то причине, которую я не совсем понимаю, эти слова звучат слишком похоже на прощание.

Он остается на ужин, уходя вскоре после него с обещаниями вернуться утром. Еще два дня в море, и следующий рассвет застанет нас в порту А'кори, заставляя расстаться на срок, который известен лишь звездам. Слишком много неизвестных в будущем каждого из нас, чтобы давать обещания о грядущих днях.

Я ненавижу, что это меня беспокоит, и ненавижу Лианну за то, что разлучила нас много лет назад. «Ты всегда была моей любимицей». Эти слова крутятся в голове. Лианна знала это и думала, что его благосклонность делает меня слабой — во многих смыслах, о которых она бы никогда не сказала вслух. У Лианны всегда были свои причины, и я жила рядом с ней достаточно долго, чтобы знать, что она обычно права в своих решениях. Еще одна вещь, в которой я ей никогда не признаюсь.