Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р. - Страница 60

— Куда мы идем? — стучу я зубами.

Генерал свирепо смотрит на меня. Ускоряя шаг, он говорит:

— Здесь поблизости есть зимний охотничий домик. До утра сгодится.

Я даже не хочу спорить, и это плохой знак. Сухое место для отдыха, пока я восстанавливаю силы — это лучшее, на что я могу надеяться. Голова кажется налитой свинцом, когда она бессильно склоняется к плечу генерала. Мой лоб упирается в изгиб его шеи, и под всем этим льдом его внешности я никогда не ожидала, что мужчина окажется таким теплым.

— Фок, — говорит он себе под нос, и острая боль пронзает внутренности, опустошая желудок.

Я игнорирую замирание сердца и его отвращение к прикосновению моей кожи к его собственной. Я не могу заставить себя волноваться об этом или собрать силы, чтобы вырваться из его рук. Он ускоряет шаг, поднимаясь по крутому склону из больших валунов, покрытых многолетними зарослями и мхом. Я закрываю глаза, стискивая челюсти, чтобы зубы не стучали друг о друга.

Я смутно осознаю громкий треск расщепляемого дерева, когда он ударом ноги открывает дверь хижины. От удара она отскакивает от стены и захлопывается за ним на защелку. Я чувствую странное родство с защелкой, оставшейся крепкой вопреки его грубой силе и требованиям.

Холодная стена хижины давит мне в спину, когда он осторожно опускает меня с рук на пол. Я немедленно жалею о потере его тепла, когда он убирает руку из-под моих коленей, но тут же представляю, как вонзаю лезвие в ту самую руку, когда он сжимает пальцами мой подбородок и встряхивает мою голову.

— Открой глаза, — резко требует он. — Снимай сапоги. Нам нужно снять с тебя эту одежду и переодеть во что-то сухое. Либо ты сделаешь это сама, либо это сделаю я.

Я сверлю мужчину взглядом — действие, которое, я даже не уверена, он заметил, прежде чем выбежать под дождь. Далекая и быстро угасающая часть меня знает, что он прав. Мне нужно высохнуть. Мне нужно согреться.

Пальцы путаются в толстых шнурках, руки онемели, и каждая попытка ухватиться за шнур кажется колоссальным усилием впустую. Я никогда не была так раздосадована тем, что завязывала шнурки на узел вместо простого аккуратного бантика — привычка, которую я переняла, когда начала спарринговать, где развязавшийся шнурок редко означал что-то, кроме поражения.

Генерал врывается в хижину с охапкой сухих поленьев, хмурясь еще сильнее, когда его взгляд падает на сапоги, всё еще надежно зашнурованные на моих икрах. Он укладывает поленья в каменный камин, достает кресало и кремень из сумки и высекает искру в растопку. Не успеваю я услышать, как вспыхивает пламя, как чувствую, что он поспешно освобождает мои ноги от сапог.

— Скоро согреешься, — уверяет он меня, стягивая обувь с моих ног.

— Я в порядке. Мне не холодно, — говорю я, подавляя дрожь.

— Нет, холодно, — рычит он. — Ты замерзаешь.

Он подхватывает меня за талию, и я морщусь от острой боли в боку, когда он укладывает меня перед огнем. Он уже на ногах, роется в большом сундуке в темном углу комнаты, прежде чем я осознаю, что он отошел от меня. Когда он возвращается, в его руках толстое стеганое одеяло, и его он тоже кладет поближе к огню.

Он опускается на колени рядом со мной; линия его челюсти напрягается, когда он тянется к шнуровке моих кожаных штанов. Голова идет кругом, и я даже не могу сформулировать слова протеста, прежде чем он стягивает штаны с моих ног. У меня едва хватает времени схватить рукоять крошечного лезвия, спрятанного в ножнах на бедре, прежде чем он снимает кожу, перебрасывая ее через спинку ближайшего стула.

Он приподнимает меня, усаживая, и собирает ткань платья, сбивая ее вокруг моей талии. Это всё слишком — слишком быстро, и поднимает слишком много воспоминаний и чувств, которые я предпочла бы оставить на кладбище своего сердца.

Свет мелькает в окне, и моя рука выбрасывается вперед, прижимая лезвие к его горлу еще до того, как ответный раскат грома сотрясает темнеющее небо. Его брови взлетают вверх, руки замирают на моей талии. Должно быть, я выгляжу как напуганный зверь с выпущенными когтями и оскаленными зубами, судя по тому, как он смотрит на меня.

Это был первый урок, который я усвоила, когда училась охотиться: никогда не приближайся к раненому животному. Они непредсказуемы и полны смертельного отчаяния.

Его лицо возвращается к привычному хмурому выражению.

— Я пытаюсь тебе помочь.

— Не надо, — хриплю я.

Он изучает мои глаза и пронзает меня взглядом.

— Если уснешь в этом платье, можешь не проснуться.

— Я в п-порядке. — Мои зубы стучат.

— Ты не в порядке. Тебя трясет так сильно, что я практически слышу, как гремят твои кости, — рычит он. — Пусти в ход это лезвие или нет, но я не буду сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь, только ради твоей скромности.

Я не делаю попытки убрать лезвие от его горла, и он смягчает голос.

— Смотри, я держу глаза вот здесь.

Он удерживает мой взгляд, пока его пальцы начинают сминать остатки ткани в лужицу вокруг моей талии. Он стягивает платье через голову, сдирает рукава с моих рук, оставляя меня с кинжалом, хотя у него есть все причины и возможности отобрать его. Мы оба знаем, что я не в том состоянии, чтобы одолеть его. Он разворачивает одеяло и заворачивает меня в него.

— Я просто проверяю раны, — говорит он, ожидая, пока я коротко кивну, прежде чем провести быстрый осмотр ног, торса и шеи.

Он старается держать одеяло так, чтобы не открыть больше необходимого, и задерживается лишь ненадолго у пореза под моей грудью.

— Ничего угрожающего жизни, — говорит он, выпрямляясь.

Дрожь тела становится болезненной, сильный жар огня обжигает меня. Несмотря на холод и боль, я никогда в жизни так отчаянно не хотела спать. Я кладу голову на деревянный пол, используя лишь тяжелое одеяло вместо подушки, и быстро проваливаюсь в сон под звук сплошной стены дождя, барабанящего по крыше.

Холодный порыв воздуха вызывает мурашки на коже, и холод вырывает меня из сна. Я свирепо смотрю на генерала, когда он откидывает мое одеяло, уже избавившись от собственной промокшей одежды.

— Что ты д-делаешь? — требую я.

— Убеждаюсь, что ты получишь необходимое тепло, — говорит он, словно это всё исправит.

Мой взгляд метнулся к кинжалу над головой, куда я положила его, когда он уложил меня перед огнем, и его глаза следят за моим взглядом.

— Я бы предпочел, чтобы меня не зарезали за мои попытки спасти твою жизнь, — говорит он, — но я бы понял. Особенно после этого.

Он обнимает меня, крепко прижимая к груди, зажимая мои руки между нами. Мои бицепсы приклеены к бокам, скованные железным обручем его рук. Я втягиваю воздух, задерживая дыхание, пока мое тело напрягается, готовясь к защите, но мужчина не двигается. Он просто лежит неподвижно, прижавшись грудью к моей груди, а моя спина обращена к огню.

Напряжение медленно покидает тело, и я заставляю себя сделать глубокий вдох; легкие наполняются запахом цитруса и кедра. Его запахом. Мои веки тяжелеют, пока жар его тела просачивается в мое. Я чувствую себя ледяной лужицей, тающей в оттепель, и глубоко вздыхаю, закрывая глаза.

— Еще нет, — бормочет он; его губы и несколько выбившихся прядей мокрых черных волос касаются моего лба. — Побудь без сна еще немного. Ты ударилась головой, когда упала.

— Я в порядке, — шепчу я.

— Ты продолжаешь это говорить. Я начинаю сомневаться, знаешь ли ты вообще, что значит это слово.

Его хватка ослабевает, и он обхватывает ладонью мой затылок; пальцы ощупывают болезненную шишку, полученную при падении. Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы, и его рука падает мне на спину, ложась между лопатками.

— Что это было за существо? — спрашиваю я вслух.

— Наяда. Она охраняет источник у переправы.

Полагаю, это значит, что некоторые феа похожи на тех, что в сказках Ла'тари. Хотя наяды, о которых я читала в детстве, были доброжелательными созданиями, прекрасными и робкими. Совсем не похожими на ту мерзкую тварь, что пыталась меня утопить. Он говорил с ней, и не на языке фейнов. Я не говорю свободно, но знаю достаточно, чтобы узнать его, когда слышу.