Идеальный парень напрокат - Фокс Вероника - Страница 4

– Я на метро привыкла, – отвечает, но уже не так уверенно.

– А я привык делать людям приятное, – подмигиваю. – К тому же, сегодня довольно прохладно для вечерней прогулки.

Она молчит, глядя на меня с подозрением. Я знаю, что она борется с желанием согласиться. Её пухлые губы сжимаются в тонкую линию – верный признак того, что она колеблется.

– Хорошо, – наконец произносит. – Но только потому, что сегодня действительно холодно.

Салон моей машины пропитан запахом дождя и её неповторимого аромата – ванили с лёгкой горчинкой, как и её характер. Лиза сидит, вжавшись в дверцу, словно я какой-то заразный микроб. Капли барабанят по крыше, а дворники монотонно рисуют дуги на стекле, создавая свой собственный ритм этой вечерней симфонии.

Она смотрит в окно, а я украдкой наблюдаю за ней. Её тонкие пальцы нервно теребят прядь каштановых волос. Нервничает. Отлично. Значит, не превратилась окончательно в ледяную статую.

– Спасибо, что не включил радио, – бросает она после десяти минут напряжённого молчания. – Я бы не пережила твой плейлист. Наверняка там какой-нибудь рок двухтысячных и завывания о несчастной любви.

– Ошибаешься, – ухмыляюсь, ловя её отражение в зеркале заднего вида. – У меня тут подборка подкастов «Как выжить в семье психопатов». Думал, тебе пригодится.

Она фыркает и скрещивает руки на груди, становясь похожей на надменную кошку, которую вытащили из-под дивана. Но я-то знаю… Видел, как она дрожала, когда Катя ушла. Как сжала стакан так сильно, что я испугался – не раскрошился бы он в её руках вместе с её гордостью.

Её зелёные глаза по-прежнему устремлены в окно, но я чувствую – она напряжена. В ней столько противоречий: такая сильная снаружи и такая уязвимая внутри. Как она умудряется сочетать в себе эту хрупкость и стальной характер?

– Зачем ты это сделал?В салоне повисает тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по крыше. Её вопрос вонзается в меня, как острый осколок льда:

Голос ровный, но в нём дрожит сталь. Она всё ещё не поворачивается, смотрит в окно, а я ловлю себя на мысли, что любуюсь её профилем – чёткими линиями скул, изящным изгибом шеи.

– Ты же не знаешь меня. Не знаешь Катю. Мама будет клевать тебя вопросами. Ты думал об этом? Или у тебя в черепе только кофейная гуща?

Поворачиваю на её улицу. Фары выхватывают из темноты старые липы, покосившийся забор. Здесь всё пропитано запахом детства, которое давно сгорело. Как и у меня.

– Отвечай, – настаивает она. – Или тебе просто нравится играть в благодетеля?

Остановившись у её дома, глушу двигатель. Дождь теперь звучит громче, словно пытается заглушить наши слова.

– Благодетеля? – усмехаюсь. – Лиза, я не благодетель. Я тот, кто спасает себя.

Она наконец поворачивается, её брови сходятся домиком. Хмурится.

Смешно. Как будто пытается испепелить меня взглядом.

– Объяснись. Или я вылью тебе в салон весь свой запас ванильного сиропа.

– Угрозы – твоя вторая натура, да? – тянусь к бардачку, достаю термос. – Кофе?

– Савелий…

– Ладно, – наливаю ей в крышку. Пар поднимается, смешиваясь с напряжением в воздухе. – Видишь ли, я тоже когда-то был «тем самым парнем», которого мамаша подруги пыталась женить на своей дочери. Только там был не коллекционер барсуков, а девушка, которая разводила улиток. В прямом смысле.

– Улитки, между прочим, очень милые, – замечает она, поднося крышку к губам. Её глаза всё ещё сверкают вызовом.

– Её звали Римма. И она вечно таскала с собой баночку с улитками. Говорила, это «медитация». Представь себе: наше свидание, а она достаёт банку, вытаскивает улитку, щебечет о том, какие это существа умные, и кладет ее мне на тарелку…

Лиза фыркает. Почти смеётся. Почти. В её глазах мелькает что-то похожее на понимание.

– И что? Ты из жалости решил меня спасти?

– Нет, – отпиваю кофе. Горький, как правда. – Я понял, что лучше притворяться, чем быть притворным. Римма была настоящей. Настолько, что после трёх свиданий я готов был жениться на её улитках, лишь бы не на ней.

Она молчит, глядя на меня. В её глазах я вижу борьбу – между желанием верить и привычкой защищаться.

Между доверием и страхом.

– Савелий… – начинает она, но замолкает.

– Что? – наклоняюсь к ней.

– Ничего, – улыбается.

В салоне повисает тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождевых капель по крыше и тиканьем часов на приборной панели. Этот ритм словно бьётся в унисон с моим сердцем, отсчитывая секунды нашего разговора.

– А ещё… – поворачиваюсь к ней, ловя её изумлённый взгляд в полумраке салона. – Твой торт.

– Что? – её брови удивлённо взлетают вверх.

– «Наполеон», которым ты сегодня решила меня сразить наповал, – усмехаюсь, вспоминая тот момент. – В креме было что-то солёное, и это волшебным образом сочеталось с пропитанными коржами. Ты что-то в него добавила?

Она молчит, глядя на меня с нескрываемым удивлением. В её глазах мелькает тень улыбки.

– Хотела, чтобы кто-то заметил, – продолжаю, наблюдая за её реакцией. – Чтобы кто-то сказал: «Это не просто вкусно – это гениально».

Лиза отворачивается к окну, но я успеваю заметить, как её щёки слегка розовеют.

– Савелий, – произносит тихо, – ты всегда был странным.

– Странным? – смеюсь. – Просто я умею замечать детали. Как ты добавляешь щепотку морской соли в крем, возможно и для того «Наполеона». Как твои глаза меняют цвет от изумрудного к оливковому, когда ты улыбаешься. Как ты поправляешь прядь волос, когда нервничаешь.

В полумраке салона её глаза вспыхивают, как два изумруда. Она резко поворачивается ко мне, и я вижу, как в её взгляде смешиваются гнев и что-то ещё – то, что она пытается скрыть.

– Ты следишь за мной? – в её голосе звенит сталь.

– Наблюдаю, – поправляю её с лёгкой ухмылкой. – Есть разница.

Она краснеет – буквально от шеи до кончиков ушей. Хватается за дверную ручку, но я успеваю схватить её за запястье. Легко, едва касаясь – ровно настолько, чтобы она не смогла сбежать.

– Отпусти.

– Нет. Ты спросила – я отвечаю. Ты не хочешь фальшивых отношений? Отлично. Я тоже. Но твоя мама уже звонит тёте Гале, а ты… – провожу пальцем по её ладони, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения. – Ты предпочтёшь сбежать на край света, но не признать, что тебе страшно.

– Ты ничего не знаешь! – вырывает руку. Её глаза блестят – от злости? Слёз? Не могу разобрать.

– Знаю, – говорю тише, чем обычно. – Знаю, что ты прячешь рецепты в столе. Те, что придумала сама. Знаю, что боишься быть счастливой, потому что тогда предашь его память.

Она замирает, словно я сорвал с неё маску. И ведь сорвал – потому что сам когда-то красил стены в папиной мастерской, пытаясь закрасить запах спирта.

– Вот почему, – добавляю, открывая её дверь. Холодный воздух врывается в салон, смешиваясь с ароматом ванили из её волос. – Потому что ты как та щепотка соли в торте. Не вписываешься. И это… – ухмыляюсь, – чертовски раздражает.

Она выходит, не оглядываясь. Но на пороге останавливается:

– Мама спросит, как мы познакомились.

– Скажем, ты уронила мне на голову торт. Это почти правда.

– А если она не поверит?

– Тогда расскажу, как ты угрожала мне вилкой. Или как краснеешь, когда злишься.

Хлопок двери эхом отдается в тишине. Я смотрю, как она скрывается в подъезде, и чувствую, как учащается пульс.

Завтра она придёт. И мы начнём этот дурацкий спектакль. Но где-то между фальшивыми улыбками и враньём её маме я найду тот самый рецепт, который заставит её перестать бояться.

А ещё… Я научу её целоваться. Чтобы хотя бы в этом мы были настоящими. Чтобы она знала – за всеми моими шутками и подколами скрывается что-то настоящее. Что-то, что я давно пытаюсь ей сказать.

И пусть она пока этого не знает, но я уже всё решил.

Глава 3

Лиза Кузнецова