Невеликие великие. Диалоги с соучастниками века - Оболенский Игорь Викторович - Страница 2

«Это – мой талисман, – улыбалась Марфа Максимовна. – Когда у мамы пропало грудное молоко, кто-то подсказал ей, что младенца можно кормить ослиным молоком. Как видите, это оказалось правдой».

На момент нашего знакомства Марфе Максимовне было далеко за восемьдесят. Ее возраст легко сосчитать, но не поверить в него. Хотя сама Марфа Пешкова на просьбу раскрыть секрет своей молодости отвечала, что ничего особенного нет, просто нужно во всем соблюдать меру. А восхищения своей красотой и вовсе встречала едва ли не с обидой: «Одна корреспондентка в прошлом году обманом записала со мной интервью, а потом еще и назвала в статье Марфой-красавицей. Это же издевательство! Что я, ничего про себя не понимаю, что ли!»

Зная отношение хозяйки дома к красивым словам, молчал. Зато друзья, несколько раз оказавшись вместе со мной у Пешковой, не выдерживали и обрушивали на Марфу Максимовну соловьиные трели восторга. А потом говорили мне: «Мы видели Историю».

Интересно, что бы они сказали, расскажи я им о том, что за три года до нашего знакомства у Пешковой была серьезная травма – перелом шейки бедра. Несколько лет она пыталась починить ногу в наших больницах. Но слышала от врачей лишь совет заглянуть в паспорт и радоваться возможности передвигаться хотя бы с палочкой. Тогда Марфа Максимовна обратилась к врачам испанским, и те сделали-таки операцию. «А как бы я иначе могла отправиться на свадьбу своей внучки? – удивлялась моему очередному восторгу Пешкова. – Не с палочкой же!»

Я не запомнил, чтобы у Марфы Пешковой было плохое настроение. Лишь один раз из-за пробок на Рублевке я смог пробыть у нее от силы пять минут, передал какие-то подарки и тут же вынужденно сбежал в Москву. На другой день она говорила со мной по телефону подчеркнуто сухо: «Я удивляюсь вашему нелюбопытству».

Каждый раз, поражаясь памяти моей собеседницы, не мог удержаться от вопроса, почему не пишет книгу воспоминаний. «Вот еще, – отмахивалась Марфа Максимовна. – Не знаю, сколько мне еще лет осталось. А я стану тратить их на то, чтобы корябать ручкой. Вот вам интересно, вы и пишите. Только печатайте уже после моей смерти».

О том, что время для публикации пришло, я узнал неожиданно. Придя в очередной раз на Новодевичье, где люблю бывать, привычным маршрутом дошел до памятника сыну Горького.

В свое время Марфа Максимовна сказала, что точно знает, где будет похоронена – рядом с папой.

На протяжении почти десяти лет, что мы встречались, я докладывал ей: был на Новодевичьем, заходил к папе и маме, все убрано, все в порядке.

Потом мне пришлось надолго уехать из Москвы, с Марфой Максимовной мы изредка перезванивались.

Общие знакомые рассказывали, что ее по-прежнему видят в санатории «Сосны» по соседству с ее домом. Ей нравилось ходить туда обедать.

Поначалу я поражался жажде жизни Марфы Пешковой. А потом, наоборот, удивлялся, когда кто-то принимался с восторгом рассказывать: она ушла на прогулку за несколько километров от дома и потом вызвала такси, чтобы вернуться. Мне это казалось совершенно обычным делом.

А потом все закончилось.

Зимой 2021 года на «пешковском» участке Новодевичьего появилась новая мраморная плита.

«Марфа Пешкова. 1925–2021».

Достойная жизнь оказалась.

Теперь могу о ней рассказать.

Детство

– Марфа Максимовна, откуда у вас такое необычное имя?

– Это дедушка придумал. Мама назвала меня при рождении Марией. А дедушка, когда крестили, предложил: «Давайте русским настоящим именем».

Так и поступили. Митрополит на крестины приезжал, дедушка приглашал. А потом уже и мою сестру Дарьей назвали. Непривычные имена, особенно раньше. Какие-то мои знакомые даже стеснялись меня так называть и звали «Мара». Мол, как можно такое деревенское имя вслух произносить. Еще бы Феклой назвали.

– Какие ваши первые воспоминания?

– Я себя помню с итальянского возраста, то есть с нашей жизни в Италии. Очень хорошо помню. Мы с Дарьей говорили больше по-немецки, у нас нянечка была из Швейцарии, из пансиона, где специально нянь готовили для маленьких детей. И мои родители оттуда выписали. Так что мой первый язык был немецкий. Напротив нашего дома находился отель «Минерва». Там две девочки жили, нашего возраста, и мы с ними дружили. Старшая, Эльза, моя ровесница, а Ада – ровесница моей сестры. У них мать была датчанка, а отец итальянец. У них тоже няня немка была. В итоге по-немецки говорили свободно.

С родителями, конечно, по-русски говорили. Но мы не очень много общались тогда. У них была своя жизнь.

Итальянский язык я тоже знала, но практики было мало. Когда в Советский Союз приехали, то меня целый год готовили к школе, я пошла уже во второй класс.

– Как началась жизнь вашей семьи в Москве?

– Когда Сталин уговорил дедушку с семьей вернуться из Италии, в Москве стали искать жилье для Горького. Была идея предоставить квартиру возле Белорусского вокзала. Но в итоге остановились на особняке Рябушинского на Малой Никитской.

То, что в Москве Тверскую переименовали в улицу Горького, дедушке очень не нравилось. Он свирепел, когда при нем называли эту улицу и хотели таким образом сделать ему приятное. Мама уже предупреждала, когда приезжали гости: «Ради бога, только не говорите, что Тверскую переименовали».

Дедушка вообще считал, что ничего нельзя переименовывать, каждая улица имеет свою историю. Пожалуйста, новую улицу стройте в новом районе и тогда называйте как хотите.

И у меня никакого трепета сознание, что я хожу в школу по улице Горького, не вызывало. Мы же были Пешковы, не Горькие, так что улица или Центральный парк культуры и отдыха с дедушкой не ассоциировались.

– Ваше детство меньше всего походило на жизнь простых детей. Не шутка занимать целый дом!

– В особняке на Никитской я жила до самого замужества. Мне всегда было неудобно перед другими ребятами в школе, неловко кого-то пригласить домой. Я и не приглашала.

В школе у меня была приятельница Нина Цыплакова. Самая красивая девочка всей школы, я считаю. Мы вместе с ней обычно шли из школы, и ровно на полпути она со мной прощалась и шла к себе. Как-то мне нужно было ей что-то передать или какая-то другая необходимость к ней зайти возникла, уже не помню. И я отправилась, адрес-то ее знала. Я подошла к ее дому, она открыла дверь, а сама, вижу, не хочет, чтобы я вместе с ней входила. Но делать нечего. Мы вошли, я приготовилась подниматься по лестнице. Но вижу – она идет в подвал. Обернулась, посмотрела на меня: «Видишь, как я живу?» Мы оказались в глубоком-глубоком подвале с единственной комнатой, где и плита стояла, и жили они там втроем – родители и она. Из окна была видна лишь обувь прохожих. Даже не окно это было, а щель. О том, что так люди могут жить, я даже не предполагала. Отец у нее был громадного роста, красивый мужчина. Мама шила постоянно, так зарабатывала.

Нине всегда говорили о том, какая она красивая и что ее место только на сцене. Она поступила в ГИТИС, но актрисы из нее не получилось. Не ее это было. А финал жизни и вовсе страшный оказался: она потеряла рассудок.

За одной партой со мной одно время сидела Вера Воронина. Тоже из очень бедной семьи. Тогда ведь в школу по месту жительства брали, так она и оказалась в нашем классе. Тогда было принято что-нибудь приносить с собой на завтрак. В столовой нам только чай давали. И я заметила, что она скрывает то, что приносит. Присмотрелась – а это простой кусок хлеба. Тогда я дома стала брать два бутерброда и один всегда ей в парту подкладывала. Такой у нас с ней секрет был.

А когда я только поступила в школу, то сидела за одной партой со Светой Сталиной. Мы уже знакомы были, и я сразу села к ней.

Я ведь не видела в своей жизни такого количества детей. Мы изолированно достаточно жили в Италии.

– А что из себя представляли Горки-10, которые Сталин подарил Горькому?

– В Горках мы жили до того, как мне пойти в школу. Там в округе было много детей. С соседнего конезавода детишки перелезали к нам через забор, и мы так с ними хулиганили, ого-го.