Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга - Страница 2

На дворе квохтали мохноногие пестрые куры, и невдомек тем было, что ароматы кухонные грозили их бытию…

Дом же сопротивлялся самоуправству Парфеновны изо всех своих сил.

Кряхтел дверями, недовольно скрипел половицами. Захлопывал непривычными сквозняками рассохшиеся окна, прикусывая ими тонкие занавеси, и Парфеновна тогда всплескивала руками – плавно, округло, заводя причитания и вовсю кляня ленивых да тупых девок за недосмотр.

Катерина Штефановна, владелица и дома, и девок, и самого сельца, наблюдала за этим с легким недоумением. За годы своей жизни с тетушкой – сиротой под присмотром Милославы она осталась рано – Катя привыкла, что суеты в усадьбе никто признавал. Случалась она только по очень уж выдающимся поводам. И именины ее к таким не относились.

Не потому как тетушка, еще при родителях Катиных управлявшая хозяйством, праздников не признавала. Нет, как раз таки от нее Катя всегда получала подарки: куклу ли в чудесном платье, или еще что желанное в детстве. Но суета нарушала привычный ход жизни, а таких нарушений Милослава не любила.

Каждый новый день в усадьбе был похож на предыдущий, сменялся лишь пейзаж за окнами. Весенняя зелень постепенно перерождалась в летнее золото полей, а там и в осеннюю хмарь, и в зимний белый морозец.

Вот только, как выяснилось, на эти именины тетушка удружила – тайком соседку пригласила, а та, окромя мужа, и сыночка обещала привезти. Молодого.

Милослава считала, что муж в хозяйстве нужен.

Оттого аккурат перед тем, как соседка с семейством в гостиную залу вошли, слезно просила жениха не пугать. Мол, коль Катиного норова не увидит, авось и посватается… Тем боле, жених не только молодой был, а еще ученый. И маменька его, Сосипатра Осиповна Земцова собиралась свечной заводик ставить – пусть и малый, но все прибыток. А там, глядишь, на этот прибыток и коровок бы завели…Голландских.

Вот Катенька теперь, чай разливаючи, и рассматривала молодого да ученого. И, чтобы тетушку не огорчать, норов свой смиряла, хоть и не понимала – что в норове ее такого плохого? Нормальный норов, современный, можно сказать. Полностью соответствующий модным еуропейским тенденциям, суфражом именуемыми.

О суфраже она читала в «Журнале для дам и девиц „Заноза“». Журнал сей многими не одобрялся, ибо печатали в нем, по мнению общества, вовсе непотребные вещи, как-то истории о похождениях аглицких и американских дам, несчастных в женской своей доле и от того решивших, что равны мужчинам!

Читая эти истории, Катенька преисполнилась уверенности, что у них-то с тетушкой сплошной суфраж. Хозяйством сами управляют? Управляют. Дела, как мужчины, ведут? Ведут. С управляющими всякими да купцами на равных лаются? Лаются! В этом деле она так преуспела, что тетушка только радовалась и самой позволяла рядиться.

Казалось бы, зачем при такой жизни муж? Но Милослава хмурила брови и говорила:

– Надо!

И искала женихов.

Новый жених представился просто: Жаном. К ручке Катенькиной приложился и бровями многозначительно так вверх-вниз поводил, отчего этой самой рученькой Катя его стукнуть захотела. Сдержалась, правда, памятуя, что женихов ручкою стучать – моветон. Вот зонтиком можно было бы. Эдак игриво. По плечу. А если чуть скосить. – скосить девице всегда можно, ибо девица – она не солдат, целиться верно ее никто учить не будет – то и по шее. Или по уху. По уху даже лучше будет, прикинула Катенька и вздохнула: зонтика под рукой, увы, не было.

Маменька Сосипатра, правда, назвала его Ванюшенькой, а папенька, супруг этой самой Сосипатры, пока не придремал за столом, и вовсе кликал Ванькою.

Одет Ванюшенька был как раз под Жана, и причесан соответствующе.

Щедро смазанный душистым маслом кок надо лбом блестел, как и сюртук по французской моде. Штаны же со штрипками так плотно натянуты были на жениховских ногах, что непонятно было, как садиться будет – на коленях же лопнут. Бакенбарды пушились на округлых – в маменьку – щеках.

Говорил Жан с акцентом, вернее, с прононсом, претендующим на французский акцент, в руке же держал кружевной платок и постоянно его нюхал.

– Простыли? – Расцвела гостеприимной улыбкой Катенька после того, как тетушка тайком ее пнула по ноге. – В мае у нас дни жаркие, вечера холодные, немудрено…

– Пока к вам ехали, Ванюшеньке навозом больно воняло, – ответила за сына Сосипатра Осиповна. – А он у меня культурный, в университету на год учиться ездил, там от навозов отвык…

– И что вы изучали? – Для поддержания культурной беседы бонтонно решила уточнить Катерина, не дожидаясь очередного тетушкиного пинка.

– Управление государственное, – гордо ответствовал жених, а Милослава, нахмурившаяся было от того, что милый сердцу каждого селянина запах навоза ему оказался не по душе, вновь лицом просветлела. Государственное управление – это было…Хорошо.

Наверное, хорошо.

Потому она велела к обеду мадеру подать, до которой Сосипатра Осиповна была большой охотницей. Катя фыркнула, увидав бутылку, принесенную Парфеновной самолично.

Обычно-то мадеры соседушка не удостаивалась, хоть и считались они с тетушкой Милославой подругами. Больно уж фундаментальна Сосипатра была, крепка не по-женски. На такую и мадеры-то не напасешься.

В батюшку своего пошла, а он, как все в округе помнили, из купеческого сословия был. Не первой гильдии, конечно, так – второй, а то и третьей, но мечтал с дворянством породниться. Вот и нашел единственной дочери мелкопоместного дворянина Земцова. Пусть невзрачного, пусть бедноватого, но готового под венец.

Тридцать почти лет прожили. Сосипатра, со свойственной по папенькиной стороне рачительностью, приданое свое преумножила, чем у Милославы вызывала неподдельное уважение. Тетушка очень уж любила, когда хозяйство росло.

Пять дочерей родила, всех замуж выдала, всем приданое справила. И сыночком вот, напоследок, супруга порадовала. Теперь ему жену искала.

За-ради сватовства тетушка Милослава и супругу-то ее тоже мадеры наливала. Наливала и, как Катенька по глазам видела, каждой рюмки жалела. Нет-нет, тетушка гостеприимной была, и не жадной так-то, но не любила свое хозяйство в расход вводить бесполезный. А от мужа Сосипатриного сватовство никак не зависело – в семействе Земцовых было просто заведено, решала все как раз таки жена.

И жениху потенциальному мадеры цельную рюмку выделили. Больше матушка запретила.

А вот Катеньке и глоточка не дали.

Потому и оставалось ей чай разливать и разговор светский поддерживать. Правда, любая тема – от последнего романа мадам де Сталь до новостей аглицкой политики – скатывалась к происшествиям местным.

Даже когда Ванюшенька… то бишь Жан, попытался, как это принято в обществе, восхититься красотой именинницы, сравнив ее с белой розою, его матушка, всплеснув руками, заявила:

– И вправду бледна что-то. Ты б, Милослава, подкормила бы девку, а то слыхала я, нонче у барышень в моде не есть да уксус пить, чтобы бледность иметь чахоточную. У нас тут в округе и так девки мрут…

– Да какое там мрут, маменька… – Попытался угомонить ее сын.

– А я те говорю, мрут! Иначе куда бы три штуки подевались? Либо мрут, либо волки утащили! Аль вурдалаки! – Стояла Сосипатра на своем.

– Да ну уж прям и волки? – Усомнилась Милослава.

– Вы, маменька, больно верите местным сплетням. – Будто сам уксусу выпил, скривился Жан. – Девки, поди, с кавалерами в город сбежали. Сейчас время такое, современное, молодежь даже из простого народу в город стремится, там – культура, там – цивилизация.

– А я тебе говорю, либо волки, либо мрут! – Стукнула Земцова ладонью по столу, и ее придремавший было супруг, слегка подскочил на стуле. – Ну, все-таки, может, и вурдалаки…

– Мрут, мрут, греховодницы! – Подтвердил он, прежде чем опять уплыть в сладкую мадеровую дрему. Сынок его только глаза закатил, на такое папенькино поведение глядючи.

И Катя, все это видя, не решила, кому из семейства Земцовых посочувствовать. Или вот себя, наоборот, пожалеть? Потому как было у нее подозрение – серьезного разговора, или даже небольшого скандала с тетушкой после отъезда гостей ей не избежать.