Графиня - Филатова Татьяна - Страница 6

– Графиня, – только и сказал он. Глаза его округлились, горло сдавило что-то, чего он не видел. Не имея возможности ни пошевелиться, ни сделать вдох, Митя, осознавая, что это последнее, что он видит в своей жизни, смотрел в темную пустоту, что поглощала его. Сосуды в глазных яблоках стали лопаться, что-то лопнуло в голове. Из глаз, носа и ушей тонкими струйками потекла кровь, после чего Митька упал замертво.

Бледные, тонкие, женские пальчики забрали из грязных рук простого мужика серебряный портсигар.

Сашка жевал мягкое, прошлогоднее яблоко, лениво обследуя полупустые комнаты второго этажа дворца.

– Скукота, – сказал он, выбрасывая на пол ящики одного из комодов. – Тряпки, тряпки, тряпки…

– У меня здесь фотокарточки в рамках, – довольно прокомментировал свои находки Гаврила, после чего разбил стекло, выбросил черно-белую фотографию, а серебряную рамку затолкал в мешок. – Тут еще книги какие-то…

– Что за книги? – спросил Сашка, примеряя на себя относительно новый мужской пиджак, что висел в шкафу.

– А почем мне знать? – буркнул Гаврила, бросая книжки в мешок к рамкам, – я же грамоте не обучен.

– А какой с нее прок? С грамоты той… Я вот немного читать умею. И что? В правители заделаться теперича?

– Э, брат, не скажи, – ответил Гаврила. – Ребятишек своих я в школу отправил. Пущай хоть они читать да писать научатся. А мне уже без надобности… В детстве батя лупил, чтобы я коровник чистил, а книжек дома отродясь не было. Если Миша разрешит, возьму одну из этих своим домой.

– Там внизу целая библиотека, – махнул рукой Саша, – что-то, да прихватишь.

Мужики вышли из комнаты, которая когда-то служила во дворце гостевой, направились к следующей, но, в отличие от предыдущих, она была закрыта на ключ.

– Ломай, – улыбнулся Сашка, и Гаврила, мужик крепкий и здоровый, приложился к двери плечом.

– Ох и пыльно же здесь, – закашлял Александр, – такое впечатление, что сюда не входили лет сто, а то и больше.

– Больше, – сказал Гаврила, что подошел к женскому туалетному столику, – я хоть читать и не умею, считать-то кое-как пришлось научиться. Погляди, что здесь написано?

Он протянул Сашке маленькую черную тетрадочку, на первом листе которой красивым почерком был написан год: «1742».

– Да это дневник! – удивился Сашка.

– Дневник? – сведя брови, переспросил его Гаврила. – Это что такое еще?

– Барышни и всякие графы, подобные тем, что жили здесь, в такие тетрадки записывали свои страдания и муки сердечные, – расхохотался Саша. – Другим-то они поди не маялись, несчастные. Не то, что ты в своем коровнике.

– А ты откуда знаешь о таких вещах? – ухмыльнулся Гаврила.

– Да сестра моя все себя фрейлиной при императрице представляла в детстве, все мечтала при дворце оказаться. Вот она мне и рассказала. А уж откуда она это прознала – почем мне знать?

– И что в этом дневнике написано? – спросил Гаврила.

Сашка уставился в тетрадку, пытаясь разобрать слова, выведенные почти двести лет назад женской рукой.

– Але… Александра! – радостно прочитал он по слогам. – Барышню, что это писала, звали, как и меня.

– Вот радость-то какая, – снова ухмыльнулся Гаврила и тронул высохшие цветы, что, покрытые толстым слоем пыли, стояли в вазе – они тут же рассыпались в пыль. – Это все, что ты смог прочитать? Тоже мне – грамотей… Ладно, клади в карман. Потом разберемся с твоей Александрой. Если ее комната была закрыта столько лет, как знать, может быть, здесь осталась не только тетрадка…

В том же ящике туалетного столика, где лежала черная тетрадка, Гаврила нашел женское зеркальце, протерев от пыли которое, он тут же положил в свой мешок. В шифоньере Сашка нашел два женских наряда, изъеденных молью. Всюду в комнате висела паутина, в которой были высохшие тельца мух и пауков, когда-то на них охотившихся. Поглядев на постель, Сашка скривился и сказал, что в хлеву, в котором он раньше спал, было чище, чем здесь.

– Допустим, графы, князья или кто здесь хозяйничал… – размышлял Гаврила. -Допустим, они уехали даже два года назад. Но эта комната была закрыта намного раньше, и все эти годы ее не открывали. Почему?

– Саша… – раздался женский голос.

– Ты это слышал? – спросил Гаврилу Сашка. – Мне же не показалось? Меня кто-то позвал?

– Саша…

– Не показалось, – ответил Гаврила и, положив мешок на пол, направился к двери, чтобы выглянуть в коридор.

– Моя Саша… – снова проговорил тот же женский голос, и мужики, выглядывая в коридор, поняли, что та, что это сказала, находилась в этот момент за их спинами в комнате, а вовсе не снаружи. Обернувшись, они оба охнули и, словно сговорившись, перекрестились.

– Барыня, – сглотнув ком в горле, проговорил Гаврила, – вы как здесь оказались?

Выпучив глаза, он смотрел на девицу, что сидела на той грязной постели, отвернутая от них с Сашкой. На ней было белое платье и полупрозрачная фата, покрывающая лицо и светлые, распущенные волосы.

– У меня был гребень, – нежным голосом проговорила девица, никак не реагируя на мужиков, что крестились за ее спиной, – это был подарок отца: слоновая кость и драгоценные камни… Мой любимый гребень. Но я не нашла его. Его нет во дворце. Моя милая, моя дорогая Саша… Вероятно, он остался у нее. Верно… Ведь я сама его ей и отдала…

Вдруг девица повернулась, посмотрела на Гаврилу с Сашкой, улыбнулась и спросила:

– А вы не видели Сашу?

– Ну, я Саша, – довольно заулыбавшись, ответил Сашка и зашагал вперед. О том, что той девицы, что сидела на пыльной постели, там не было еще минуту назад, он уже не думал…

– Нет, – смутилась девица, – моя Саша – это Александра. Это ее комната. Я прихожу к ней каждый день, а ее нет… Куда она ушла? У нее же мой гребень…

– Барыня, – кланяясь и вспоминая, как ранее, до революции, подобало обращаться к лицам высших сословий, спросил Гаврила, все еще стояв, где и стоял, – простите, а как вы могли к ней приходить каждый день, ежели комната эта была закрыта, и тут, как мы видим, давно уж никто не бывал?

Девица встала, не сводя с него своих зеленых глаз, сокрытых за полупрозрачной фатой. Пройдя мимо Сашки, она, не обратив на него никакого внимания, подошла вплотную к Гавриле.

– Я вхожа в каждую из этих комнат, – прошептала она ему на ухо, и от холода, что шел от ее ланит, по шее взрослого мужика побежали мурашки. – Я могу пройти туда, куда захочу, – продолжила нашептывать ему девица. – Это мой дом, и он останется моим навеки. И замки мне не помеха. И тебе не помеха. Потому ты прямо сейчас пойдешь вниз, выйдешь во двор, обойдешь его, обойдешь часовню, сорвешь замок на склепе, войдешь туда и присоединишься ко мне. Ты будешь со мной, даже если будешь испытывать голод, даже если замерзнешь или один из членов тела твоего не будет более слушаться тебя – ты останешься там со мной.

– Да, графиня, – ответил Гаврила и, развернувшись, зашагал вниз исполнить волю своей госпожи.

– Гаврила! – закричал ему вслед Сашка. – Эй, ты куда! Постой! Что ты ему сказала, ведьма?

Графиня обернулась, и Сашка замер на месте: под ее фатой была пустота.

– Лицо… – проговорил он. – Твое лицо…

Бледные руки подняли полупрозрачную белую фату, и Сашка, глядя в черноту, которая страшила и манила одновременно, упал перед графиней на колени. Графиня же, склонившись, коснулась своей рукой заросшего грязной, редкой бородой подбородка и приблизила его к себе. Сашку затрясло: он видел, как что-то светлое просачивалось сквозь его лицо, он понял, что его душу засасывала та темнота, та черная пустота, которая и являлась самой графиней, но видел он это словно со стороны, как если бы стоял рядом. А потом его тело упало замертво, а графиня, что высосала из него всю его жизнь, выпрямилась и, выйдя из комнаты, закрыла за собой двери, лишь взмахнув рукой.

Душа Сашки, ничего не успев понять, осталась стоять рядом со своим телом в грязной, пыльной комнате, в которую никто не входил почти двести лет. А Гаврила тем временем, голыми руками сорвав замок с фамильного склепа семьи Ароновых, растягивая на своем лице дурацкую улыбку, улегся на каменную крышку гроба Екатерины Ароновой. Он лежал там так же, как в далеком тысяча семьсот сорок втором году лежал Андрей Аронов: вдовец, только-только похоронивший здесь молодую супругу. Однако графа тогда от верной смерти спас его камердинер. Гаврилу же спасать было некому…