Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 18

Я смотрел и ждал, что она еще скажет.

И Маруся добавила — сказала то, от чего у меня аж запершило в горле:

— Эти мамины серьги. Папа ей на Новый год подарил. Она их очень любила. А потом, когда женился на Ирине, все досталось ей. Ей, а не мне!

На ее глазах показались слезы обиды.

— Маруся, — сказал я, — конечно, это семейная реликвия. Забирай. Они твои.

Она просияла и спросила:

— Вот только где их искать?

— В спальне, — брякнул я и еле успел замолчать.

Маруся с подозрением посмотрела на меня:

— Откуда ты знаешь?

— Моя мама хранит все золото в спальне, — выкрутился я. — Так что, скорее всего, и Ирина тоже. Все женщины так поступают. Иначе здесь бы мы давно их нашли.

Маруся согласно кивнула и пошла в спальню. А я вышел на кухню.

Немного порывшись в холодильнике, отыскал банки с черной и красной икрой.

— Смотри! — Маруся вошла на кухню и показала мне серьги.

У меня аж сердце сжалось — да, точно. Это был мой подарок Белле. Золотые серьги-подвески с аметистами. Нижние друзы не водянисто-лиловые, а темно-фиолетовые. И сережки не советские, штампованные, а совершенно другие: я привез их из командировки в Цюрих.

— Красивые, — сказал я и, чтобы перевести разговор, добавил: — Маруся, а возьми себе баночку икры? Черную будешь или красную?

— Нет! — нахмурилась Маруся. — Это будет воровство. Поставь на место!

Я хотел спросить, мол, а серьги из золота — это не воровство, но она, видимо, прочитав мой взгляд, усмехнулась:

— Одно дело вернуть в семью то, что принадлежит нам. И совсем другое — тырить икру, продукты.

Я улыбнулся, кивнул, мол, аргумент принимается, и с сожалением вернул икру в холодильник. Икру, которую покупал сам и которую хотелось бы отдать дочери, а не оставлять Ирине.

А милый Робин Гуд в юбке по имени Маруся сказала:

— Теперь уходим!

Мимо Николая Михайловича мы прошли как ни в чем не бывало. Он все так же сидел над кроссвордом, и когда мы поравнялись с вахтой, я кивнул ему как старому знакомому. Он рассеянно кивнул в ответ и снова уткнулся в газету.

Маруся шла чуть впереди, прижимая к груди сумку с добычей. Спина у нее была прямая и напряженная, словно она несла не старый фотоальбом и самодельную вазочку из ракушек, а как минимум бриллианты короны Российской Империи.

Только когда тяжелая дверь подъезда захлопнулась за нами, она выдохнула и обернулась ко мне с совершенно детским выражением на лице.

— Получилось! — выпалила она шепотом, хотя сдерживаться уже было незачем.

И тут ее прорвало. Она расхохоталась, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания прохожих. Я не выдержал и тоже рассмеялся, потому что ситуация и правда была дурацкая: двое взрослых людей тайком выносят из квартиры ракушки и старые фотографии.

Мы пошли по улице быстрым шагом, почти бегом, хотя никто за нами не гнался. Просто адреналин еще не отпустил, и ноги сами несли подальше от места преступления. Если, конечно, можно назвать преступлением то, что дочь забрала память об отце.

У светофора мы остановились, переводя дух. Маруся достала из кармана вазочку и повертела ее в руках. Криво склеенные ракушки, раскрашенные красками, облупившийся лак, неровные детские швы.

— Помню, как делала ее, — сказала она тихо. — Мне лет восемь было. Я так старалась. А папа потом всегда клал туда скрепки. Говорил, что это самое красивое хранилище для скрепок в мире.

Она бережно спрятала вазочку обратно, и мы двинулись дальше.

Уже в метро, когда схлынуло напряжение и можно было говорить нормально, Маруся вдруг толкнула меня локтем:

— Ой, расскажу Сашке — он со стула упадет! И будет завидовать.

— Познакомь меня с Сашкой, — попросил я.

— Зачем? — удивилась она.

— Да я столько о нем от Сергея Николаевича хорошего слышал, что ощущение есть, будто мы подружимся.

— Да? — задумалась Маруся. — А давай! Такое приключение обязательно нужно обмыть. Сашка тоже в Чехии сейчас, но собирается приехать через месяц. — Она вздохнула. — Будет годовщина по маме. Мы всегда в этот день собираемся. Ходим на могилку, а потом сидим где-нибудь в ресторанчике. Вспоминаем. Традиция у нас такая.

У меня защемило в груди. И я спросил:

— А уместно будет, что чужой человек…

— Ты нам не чужой! — рассердилась Маруся. — Ты его ученик. И полный тезка к тому же! И, если хочешь, мы с Сашкой будем рады!

Мы обменялись электронными почтами и номерами мобильных и разошлись.

Я шел по мокрой улице, и мое сердце пело! Я задружился с дочерью и скоро встречусь с сыном! Пусть так, пусть они не знают, кто я на самом деле. Но зато я знаю, и теперь они будут у меня под присмотром. И с Сашкой надо задружиться покрепче, а то что-то он в своих бесконечных женитьбах и разводах совсем заигрался.

Но на то я и отец, чтобы вернуть его на путь истинный. Из-за собственной глупости, из-за увлеченности Ириной, я упустил их, потерял собственных детей. Так что сейчас буду наверстывать.

Я улыбнулся и поправил лямки рюкзака. Там, в карманчике, лежал блокнот с моими записями, который я незаметно прикарманил. И я уже знал, куда его применить.

Глава 8

Я шел в сторону метро, и в голове все еще звучал голос Маруси: «Мы с Сашкой будем рады!» Через месяц я увижу их обоих на годовщине Беллы, теперь у меня есть ниточка. Тонкая и пока очень хрупкая, но зато настоящая.

Сырой воздух густо пах прелой листвой и выхлопными газами. Обычный осенний вечер, но для меня он был особенным и оттого приятным.

И в такой момент, приземляя меня, внезапно завибрировал в кармане телефон. Я принял вызов и услышал знакомый голос:

— Епиходов! Это я! Не бросай трубку! — сразу пошла в атаку Лейла Хусаинова.

— Не бросаю, — ответил я, останавливаясь у витрины какого-то магазина. — Слушаю.

— Как дела? Что делаешь?

Вопрос прозвучал слишком небрежно, почти наигранно. Я уже знал Лейлу достаточно, чтобы понять: ей что-то нужно.

— В Москве. Документы подавал в аспирантуру.

— В Москве? — Голос у нее дрогнул и прозвучал как-то хрипло. — Серьезно? Ты сейчас в Москве?

— Серьезно.

— Ага, конечно. Слушай, Епиходов, если не врешь, приезжай ко мне. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. — В ее голосе проскользнула тревога.

— Ты же еще в клинике Ройтберга сейчас? — уточнил я.

— Да. Скажешь на ресепшене, что к Хусаиновой. Я предупрежу, тебя пропустят.

Я посмотрел на часы. Носик ждала в хостеле, но день только перевалило за полдень… а голос Лейлы звучал так, будто это вопрос жизни и смерти. Хотя у Лейлы во всем вопрос жизни и смерти.

— Буду через полчаса, — пообещал я и отключился.

До клиники добирался на метро — с одной пересадкой на «Третьяковской», потом пешком от «Маяковской». Пока ехал в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле и думал о том, как странно переплетаются нити судьбы. Переночевал в одном номере с лидером профсоюза бывшего места работы, утром подал документы в аспирантуру и заново обрел дочь, а теперь еду к девушке, которую недавно спас от смерти. И все эти люди каким-то образом связаны с моей прошлой жизнью, о которой никто из них не знает.

В до боли знакомом холле клиники я подошел к ресепшену. Улыбчивая девушка в форменном костюме выдала гостевой пропуск, едва я назвал имя Лейлы и показал паспорт.

— Она вас ждет, Сергей Николаевич. Третий этаж, палата триста двенадцать. Лифт направо.

Я кивнул, стараясь не глазеть по сторонам. В прошлый раз я пробирался сюда как вор — через служебный вход, с поддельным пропуском, чтобы скопировать данные с компьютера в своем бывшем кабинете. Тогда меня чуть не застукали Михайленко с Лысоткиным, пришлось прятаться в шкафу. Сейчас все было иначе: гостевой бейдж на груди, официальный визит к пациентке. Все-таки была своя прелесть в легализации визита.

Я прошел через вестибюль мимо флегматично перебирающей струны арфистки. У меня вся жизнь с ног на голову за эти дни, да что там говорить — две жизни! И только в этой клинике ничего не меняется — все такая же респектабельная обстановка и невозмутимая арфистка в холле.