Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 26

В результате победа осталась за мной, и теперь я медленно смаковал полупрозрачные тугие жирные пластиночки, слегка влажноватые и маслянистые внутри, с чуть шершавым соленым инеем по бокам.

Валера, учуяв рыбу, материализовался из ниоткуда и требовательно заорал. Пришлось делиться. В данный момент во всем мире существовали только мы втроем: я, Валера и вобла, которая была в меру соленая и вместе с тем невероятно вкусная, такая, что аж таяла на языке.

Почему-то сразу захотелось на море.

Вот поступлю в аспирантуру и поеду! Откладывать не буду — надо ехать, раз хочется. Жизнь дается всего два раза, это я уже по себе знаю, и глупо откладывать то, что надо сделать сейчас. Потому что в следующей жизни можно попасть в тело какого-нибудь неудачника в Сахаре с кучей проблем и голой жопой, и уже так просто никуда поехать не выйдет…

Мои философские размышления прервал телефонный звонок. Ругаясь про себя, что отрывают от такого медитативного занятия, я торопливо вымыл руки с мылом и схватился за телефон.

Вот только к этому моменту он уже перестал звонить.

Во входящих был вызов от Серегиного отца. После той приснопамятной поездки на дачу я как-то потянулся к этим простым и хорошим людям, которые любили своего сына, несмотря ни на что, поэтому перезвонил сразу:

— Звонил, пап? — спросил я.

— Привет, сынок. — Голос Николая Семеновича чуть дребезжал. — Ты совсем пропал. Не звонишь, даже не пишешь. Мы с мамой беспокоимся…

Он прервал фразу на полуслове, и мне на миг стало стыдно. Замотался и опять про Серегиных родителей забыл. Никак не привыкну, что они есть. Своих-то в прошлой жизни схоронил давно, так что привык жить сам по себе, а родители Сереги беспокоились о нем вдвойне, помня о его регулярных прошлых загулах.

— Извини, пап, — покаялся я, — только из Москвы вернулся.

— Что? Что случилось? — В голосе отца послышалось нешуточное беспокойство.

— Да ничего ужасного, — рассмеялся я, — ездил поступать в аспирантуру. В науку решил податься.

— Ох ты ж, божечки мои! — послышался восхищенный счастливый всхлип.

Это уже Серегина мама, Вера Андреевна. Явно вдвоем мои ответы слушали.

— Сынок, — после небольшой паузы произнес Серегин отец гордым голосом, явно пытаясь справиться с волнением. — А может, ты бы к нам сейчас подскочил? А хочешь, я за тобой сейчас приеду? Расскажешь нам все? Мама как раз горохового супчика наварила. Такого, как ты любишь, с ребрышками.

От мысли о гороховом супчике у меня аж настроение подскочило.

— А давайте приеду, — согласился я и добавил, вспомнив, как Вера Андреевна лихо может приговорить меня остаться с ними до завтра: — Только ненадолго, а то дел невпроворот…

— Ждем! — коротко и оживленно сказал Николай Семенович и отсоединился.

А я вытащил из холодильника кусок сала, чтобы идти в гости не с пустыми руками, прихватил купленные в Москве конфеты с черносливом и курагой и вызвал такси.

Глава 11

У Серегиных родителей в квартире, как обычно, было по-музейному чисто, но бедненько. Вкусно пахло гороховым супом, котлетами и пирожками с яблоками.

Переступив порог, я окинул взглядом обстановку. Потертый диван с выцветшей обивкой, старенький сервант со стеклянными дверцами. Я снова обратил внимание, как громко дребезжит у них холодильник, и решил, что, как разберусь с деньгами, первое, что надо сделать — провести ремонт в их квартире и купить технику.

Старики обрадовались и смотрели на меня с такой искренней надеждой, что стало не по себе. Сколько раз они так же встречали Сергея, веря, что у сына все наладится? А он раз за разом их подводил…

— Проходи, Сережа, сынок, — приговаривал Николай Семенович, тем временем подтаскивая меня к уже накрытому столу, вокруг которого суетилась Вера Андреевна.

— Сереженька! — всплеснула она руками. — А похудел-то как!

— И что, плохо мне разве? — усмехнулся я.

— Нет, не плохо. Но похудел же как, — растерялась Серегина мать.

— Да ты не причитай, мать, а к столу зови, раз похудел, — оживленно крякнул от предвкушения Николай Семенович.

Меня усадили за стол и принялись накладывать еды. От картошки я отбился, но суп и котлету пришлось съесть.

— Я тебе не наливаю, мал еще! — хохотнул собственной шутке Николай Семенович. — А вот мы с мамкой за успех твой обязательно выпьем. Правильно, мать?

Вера Андреевна счастливо кивнула, тайком утирая слезы радости, и он принялся разливать в мелкие рюмочки размером чуть больше наперстка какую-то тягучую наливку, явно домашнюю.

— Да погодите! — сказал я. — Нет еще успеха. Не за что пока пить.

— Ну как же! А аспирантура? Это ж надо такое учудить — у нас в семье скоро свой академик будет!

— Давайте я сначала все расскажу? — предложил я. — А вы сами посмотрите и скажете, что нет еще никакого успеха.

И я кратко пересказал последние события. Начиная от суда, моего увольнения, поездки в Москву и чертовой инструкции, о которой говорила заваспирантурой.

— Так что теперь у меня остается единственный выход — ехать в село, — подытожил я.

За столом воцарилось ошеломленное молчание. Родители Сергея явно такого не ожидали и теперь сидели, полностью деморализованные, пытаясь принять это сообщение.

— Но как же так? — растерянно сказала Вера Андреевна. — И куда ты теперь?

— Поеду куда-нибудь, — пожал плечами я. — По большому счету, мне все равно. В аспирантуре сотрудница посоветовала в ФАП идти. Мол, возьмут с руками и ногами. И будет у меня нужная бумажка…

— Ну, так-то все правильно, — задумчиво кивнул Николай Семенович, — но деваха та не совсем в теме.

— В каком смысле?

— Да в прямом! — припечатал Серегин отец. — Сидит там в своем кабинете и знать не знает, что для работы в ФАПе нужно аккредитацию проходить.

— Ты хочешь сказать, что врач с высшим медицинским образованием не сможет ставить капельницы и уколы? Проводить первичные манипуляции?

— Сможет, — упрямо кивнул Николай Семенович, — но бумажка про аккредитацию все равно нужна. Я понимаю, что глупо. Но это примерно как с этой твоей инструкцией. Есть бумажка, и надо, чтобы все соответствовало. А противоречит ли это все здравому смыслу или нет — уже дело десятое.

— Коленька! — пискнула со своего места Вера Андреевна, которая все это время сидела тихо, как мышь, и слушала наш разговор, но наконец не выдержала. — Сделай что-нибудь! Я не хочу, чтобы мой единственный ребенок ехал пропадать в село!

— Вообще-то это и мой ребенок тоже, — сварливо огрызнулся Николай Семенович, — если только ты все эти годы не скрывала от меня истинное положение дел.

Он хохотнул, а Вера Андреевна покраснела и замахнулась на него полотенцем.

— Уймись, мать, — вздохнул Николай Семенович. — В село он уедет не навсегда, а на каких-нибудь полгода–год. Я правильно понимаю?

Он посмотрел на меня испытующе и одновременно с надеждой.

Я кивнул:

— Правильно. Может, хватит и месяца. Мне для вступления в аспирантуру просто справка нужна.

— Ну вот видишь, — сказал он Серегиной матери. — Так что прекращай ныть.

— Я не ною! — упрямо нахмурилась Вера Андреевна. — А нечего ему там, в селе, делать! В глуши! Там же народ пьет по-черному! А Сережа у нас интеллигентный! Еще убьют там, а мы даже и не узнаем!

И она заплакала.

Мы с Серегиным отцом переглянулись.

— Так, Верунь, — буркнул Николай Семенович деловым тоном, — у тебя совсем что-то котлеты остыли. Давай-ка подогрей нам, и мы с тобой по пятьдесят граммов таки накатим. А то котлеты совсем холодные, и ребенок голодный останется. Смотри, как исхудал бедняжка.

После слов о моей голодной смерти слезы Веры Андреевны моментально высохли. Она резво вскочила на ноги, схватила злополучные котлеты и унеслась разогревать на кухню.

— Так что ты там опять натворил? — тихо спросил Николай Семенович, чутко покосившись на дверь, не слышит ли Серегина мать. — Никогда не поверю, что в Казани ни в одной больнице ставки для хирурга найти нельзя. Даже в скорой.