Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael" - Страница 14

— Видите цвет? Темно-красный, насыщенный. Теперь огонь на минимум. Рагу должно не кипеть, а дышать. Часа два, не меньше. Чтобы мясо таяло во рту.

Пока соус побулькивал, наполняя кухню ароматом вина и пряностей, я высыпал муку на стол, формируя кратер.

— Соус доходит сам. Теперь тесто. Оно у нас одно на всё — и на лапшу, и на равиоли. Я разбил четыре яйца в углубление, наслаждаясь видом ярких, оранжевых желтков.

— Никаких ложек, — я начал подгребать муку с краев, вмешивая её в яйца. — Только руки. Тесто любит тепло. Месить надо до тех пор, пока оно не станет упругим… как женская попка.

Тимка хрюкнул от смеха. Матвей даже бровью не повел — смотрел на мои руки, запоминая каждое движение.

— Теперь вы. Тимка — мука, Матвей — яйца.

Тимка схватил мешок и сыпанул с энтузиазмом — белое облако накрыло и стол, и его самого.

— Тише ты, не снег кидаешь! — рыкнул я. — У тебя уже брови белые.

Матвей работал чище, аккуратно смешивая ингредиенты. Когда два желтых шара отправились отдыхать под влажную тряпку, я снова взял скалку.

— Сначала Паппарделле.

— Пап… чего? — язык Тимки снова запнулся.

— Широкие ленты. Они идут под наше мясное рагу.

Я раскатал тесто, свернул в рулет и нарезал ножом широкие, в два пальца, полоски. Встряхнул — и на стол легли длинные золотистые петли.

— Широкая лапша держит на себе густой соус, — пояснил я. — Узкая не удержит, всё стечет. А тут — гармония.

— Теперь Равиоли, — я взял второй кусок теста. — Равиоли это нежность.

Раскатал пласт так тонко, что сквозь него просвечивал рисунок стола.

— Начинка у нас зимняя: жирный творог, соль и сухая мята. Твердого сыра пока нет, работаем с тем, что есть.

Я показал, как выкладывать шарики начинки, накрывать вторым листом и выгонять воздух ребрами ладоней.

— А резать как? — спросил Матвей.

— Ножом. Тут нужна твердая рука.

Острое лезвие скользнуло по тесту, расчерчивая его на ровные квадраты.

— А чтобы было красиво и начинка не убежала, — я перевернул нож, — тупой стороной лезвия прижимаем края. Вот так. Делаем насечки.

— Ух ты… — Тимка взял один квадратик, разглядывая рифленый край. — Как игрушечные.

Так и пошла учеба. Парни тренировались, я их поправлял. Благодаря полученным в Гусе навыкам она схватывали на лету.

Вскоре на столе дымились два блюда. Одно — гора золотистых лент пасты, щедро политая густым, темно-красным мясным рагу. Второе — аккуратные подушечки равиоли с творогом, блестящие от растопленного масла. Я вытер руки.

— Ну что. Суп рыбаков сварим завтра, а пока… давайте пробовать то, чем будем кормить городскую знать.

Тимка сглотнул, глядя на пасту.

Я намотал на вилку широкую ленту с кусочком мяса, протянул ему. Он отправил в рот, прожевал — и глаза у него округлились.

— Это ж просто тесто с мясом! Почему так вкусно-то⁈

— Потому что продукты хорошие и руки правильные. — Я хлопнул его по плечу. — Простые вещи, сделанные как надо. В этом весь секрет южной кухни.

Матвей молча подцепил равиоли, отправил в рот, прикрыл глаза. Потом кивнул сам себе — понял что-то важное без слов.

Хорошие у меня ученики. Из них выйдет толк.

К вечеру зал преобразился.

Тяжёлые дубовые столы были расставлены вдоль стен, стулья придвинуты. Под потолком на толстых цепях висели массивные кованые люстры — только чернёное железо, хищные изгибы прутьев и широкие чаши, выбитые вручную местными кузнецами.

Выглядело грубо, мощно и под стать каменным стенам. Пламя свечей в них дрожало, отбрасывая на стены причудливые, ломаные тени, придавая залу таинственность.

Я замер на пороге, впитывая атмосферу. Получилось даже мощнее, чем я задумывал. Привычным убранством трактира здесь даже не пахло.

Получилась строгая, тяжеловесная трапезная, словно перенесённая сюда из старинной крепости. Массивный дуб столов впитывал свет, хищные изгибы кованых люстр дополняли образ.

Здесь царил благородный полумрак — тот самый, в котором хочется не орать пьяные песни, а говорить тихо, решая дела за кубком вина.

Даже след от пожара — чёрная, маслянистая подпалина в дальнем углу, которую мы решили не затирать, — вписался в интерьер идеально. Теперь это была не грязь, а боевой шрам. Печать, подтверждающая, что Дракон прошёл крещение огнём и выстоял.

— Нравится?

Угрюмый вырос рядом, тоже оглядывая зал. Весь день он гонял работяг, и голос у него осип от крика.

— Нравится.

— Стёкла вставили, крышу подлатали. Остальное — мелочи.

За окнами ещё стучали молотки — плотники заканчивали снаружи поправлять крыльцо. Работа кипела с рассвета, и люди вымотались до предела. Самое время их накормить.

— Зови всех, — сказал я. — Ужин готов.

Угрюмый резко, пронзительно свистнул. Стук молотков стих. Через минуту в зал потянулись наши работники: плотники, каменщики, мужики и подростки из Слободки, которые убирали весь день и доделывали то, что нужно было доделать.

Человек двадцать, не меньше. Они рассаживались по стульям, переглядывались, принюхивались.

— Чем это так пахнет? — спросил Бык, устраиваясь в торце стола. — Аж слюни текут.

— Сейчас узнаешь.

Я кивнул Матвею и Тимке. Они вынесли из кухни два огромных глиняных блюда, исходящих паром.

На одном возвышалась гора золотистых лент — тех самых паппарделле, — щедро укрытая тёмно-красным мясным рагу.

На другом лежали ровные ряды равиоли. Они блестели от растопленного сливочного масла и были присыпаны щепоткой сухой мяты.

Блюда с тяжелым стуком опустились на стол. Пар взвился к потолку. Запах ударил в ноздри густой волной — томленое мясо, вино, чеснок и терпкие нотки вяленых томатов.

— Это чего? — Волк подозрительно ткнул вилкой в ленту пасты. — Лапша?

— Паста. Южная кухня.

— Паста, — повторил он с сомнением. — Лапша и есть.

— Ты сначала попробуй, потом умничай.

Волк пожал плечами, неумело намотал ленту на вилку — половина соскользнула обратно, — и отправил в рот. Прожевал. Замер.

— Ну? — Бык подался вперёд. — Чего молчишь?

Волк молча потянулся за второй порцией. Это было красноречивее любых слов.

Через минуту все уже сосредоточенно и в полной тишине ели. Слышалось только довольное сопение. Лука сидел в углу, прижимая к себе миску, будто боялся, что отнимут. Он сегодня пришел снова и принялся вырезать прямо здесь какой-то новый декор.

— Саш, — окликнула Варя. — А это что за подушечки?

— Равиоли. Тесто с начинкой, как пельмени, только тоньше и нежнее. Внутри творог с травами. Попробуй.

Она осторожно подцепила одну, надкусила. На лице появилось странное выражение — будто она хотела что-то сказать, но забыла слова.

— Вкусно? — Антон заглядывал ей в рот.

— Очень.

Лука отложил вилку, оторвал кусок хлеба — фокаччу, которую я испёк днём — и обмакнул в остатки соуса на дне миски. Прожевал, прикрыл глаза.

— Вот умеешь ты, Сашка, — сказал он тихо. — Из простой муки праздник сделать.

— Это не праздник, а ужин.

— Для нас — праздник. — Он обвёл взглядом зал, людей за столами, свечи под потолком. — Мы ж тут вчера чуть не сгорели. А сегодня сидим, как бояре какие, и едим… как это называется?

— Паппарделле с рагу. И равиоли.

— Во-во. С по-пер. Тьфу, срамота какая вкусная. — Лука усмехнулся в бороду. — Сроду таких слов не слыхал, а теперь жру и добавки хочу.

— Добавка будет. Ешь, не стесняйся.

Угрюмый сидел во главе стола, ел молча, но я видел — ему нравится. По тому, как он вычищал тарелку хлебом и щурился на каждом куске. Доел, отодвинул миску.

— Значит, так кормить гостей будешь?

— Примерно.

— Богато. — Он помолчал. — За такое и заплатить не жалко.

— За такое и заплатят.

Бык поднял голову от тарелки.

— А ещё есть?

— Есть.

— Тащи.

Матвей с Тимкой переглянулись и пошли на кухню за добавкой. Я смотрел, как они несут вторую порцию, как люди тянутся к блюду, как Антон выпрашивает у Вари ещё одну равиолину — и думал о том, что осталось дня четыре.