Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael" - Страница 24

Я огляделся, хватая воздух ртом.

Площадь превратилась в кипящий котёл. С дальней стороны конница Ярослава врезалась в толпу посадских — там творилось что-то страшное: кони топтали людей, мечи сверкали в свете факелов, вопли сливались в сплошной рёв. Бандиты разбегались как тараканы, и бежали они во все стороны. В том числе к нам.

— Держать вход! — заорал я, перехватывая чекан.

Посадские лезли на крыльцо как обезумевшее стадо. Конница давила их с тыла, и они искали спасения за каменными стенами трактира.

Первого я встретил чеканом в лицо — он опрокинулся, сбив тех, кто лез следом. Угрюмый работал топором молча и страшно, разрубая тулупы вместе с мясом. Бык ревел, орудуя дубиной как веслом, сметая врагов с крыльца.

Но их было слишком много.

— Назад! — заорал я, когда нас едва не смяли. — В трактир!

Мы ввалились внутрь. Бык с натугой придвинул к проёму тяжёлый дубовый стол. Дверь открывалась наружу, но столешница перегородила проход, оставив только узкую щель сверху.

— Держать! — рявкнул я, упираясь плечом в дерево. Снаружи ударило так, что стол подпрыгнул.

Посадские колотили в баррикаду, орали, просовывали руки в щель, пытаясь ухватиться за край. Бык ударил по чьим-то пальцам дубиной, и вой смешался с хрустом.

— Окна! В окна лезут!

Я обернулся. В ближайшем проёме уже торчала бородатая рожа. Посадский перекинул ногу через подоконник, когда Степан — наш плотник — подскочил к нему с топориком.

— Рамы! — заорал он, в исступлении рубя по рукам, вцепившимся в дерево. — Мои рамы, суки! Я их три дня шкурил!

Посадские сыпались с подоконника как горох, а Степан продолжал орать, защищая своё творение яростнее, чем собственную жизнь. В соседнее окно полезли сразу двое. Тимка встретил первого сковородой.

Б-БАММ!

Звон пошёл такой, будто ударили в церковный колокол. Посадский закатил глаза и рухнул обратно на улицу. Второй успел перевалиться через подоконник, но тут из кухни вылетел Матвей с дымящимся котелком.

— Посторонись!

Кипяток плеснул в лицо лезущему. Тот завизжал так, что у меня заложило уши, схватился за ошпаренную морду и покатился по полу.

— Варя! — крикнул Матвей, уже бегущий обратно. — Ещё!

— Масло! — донёсся её голос. — Бери масло, оно закипело!

Трактир превратился в крепость. Степан рубился с посадскими, Лука тыкал в морды острым резцом, Тимка работал сковородой как палицей. Я держал баррикаду вместе с Угрюмым, и руки уже немели от напряжения. Стол трещал, щель сверху становилась шире.

— Матвей! Сюда давай!

Он подбежал с большим чаном, от которого шёл едкий сизый дым. Я отшатнулся. Раскалённое масло хлынуло в щель над столом. Снаружи взревели — не по-человечески, а как звери, попавшие в лесной пожар. Запахло палёной кожей и шерстью.

Напор на дверь исчез мгновенно — те, кто ломился, отпрянули, катаясь по снегу и воя от боли. Мы выиграли несколько секуну, но передышка была короткой.

— Ещё лезут! — крикнул Степан. — Их там тьма!

Мы держались. Из последних сил, на одном упрямстве, но держались. Посадские лезли и лезли, и казалось, что этому не будет конца — но тут снаружи донёсся хриплый командный рёв:

— Вперёд! Дави их! Не останавливаться!

Я узнал в этом скрежещущем лае голос Ломова. Он со своими людьми ударил посадским во фланг, и напор на трактир разом ослаб. Я видел через окно, как синие кафтаны врезаются в толпу, как мелькают дубинки, как посадские начинают оглядываться, понимая, что попали в клещи.

А потом из переулков вылетели слободские, возглавляемые Волком. Мужики с топорами и вилами обрушились на посадских с другого фланга, и паника превратилась в бегство.

— Бросают! — заорал Бык. — Бросают, суки!

Посадские у наших окон отхлынули и побежали — кто к переулкам, кто к заборам, куда угодно, лишь бы подальше от этого ада.

Я отшвырнул стол и вылетел на крыльцо.

— За мной! Бей их!

Площадь превратилась в свалку из дерущихся и убегающих. Посадские бежали во все стороны, сталкиваясь друг с другом, падая, топча упавших. Конница Ярослава кружила по краю, отрезая пути отхода, стража Ломова давила с фланга, слободские мужики резали тыл.

И посреди всего этого хаоса я увидел Демида.

Соболья шуба, залитая кровью, волочилась по грязному снегу. Четверо телохранителей тащили его к переулку, и он висел на их руках, прижимая к груди изуродованную руку.

Живой. Сука, живой — и уходит.

— Туда! — заорал я, прыгая со ступеней. — Демид уходит!

Угрюмый и Бык рванули следом, и мы врезались в толпу бегущих посадских. Я работал чеканом, расчищая дорогу, но это было как пробиваться сквозь болото — на место каждого сбитого с ног тут же наваливался следующий. Они не дрались, просто пёрли мимо, спасая свои шкуры, и мы вязли в этом месиве из тел.

— Пропусти! — ревел Бык, раздавая удары направо и налево. — С дороги, падлы!

Бесполезно. Толпа несла нас в сторону, как река несёт щепку. Я потерял Демида из виду, потом снова нашёл — соболья шуба мелькнула у входа в переулок. Двое телохранителей развернулись к нам лицом, перекрывая проход. Они знали, что не выживут, но им было плевать — лишь бы дать хозяину уйти.

— Пробивайся! — крикнул я Угрюмому.

Мы навалились на телохранителей втроём. Первый напоролся на топор Угрюмого и осел, заливая снег кровью. Второй успел полоснуть меня по рёбрам — вскользь, больше порвал китель, чем кожу — и тут же получил от Быка дубиной в висок.

Проход был свободен, но переулок уже опустел.

Я рванулся вперёд, споткнулся о чьё-то тело, едва не упал. Темнота между домами была густой, как дёготь, и только кровавый след на снегу указывал, куда поволокли Демида. Я побежал по этому следу, слыша за спиной топот Угрюмого и хриплое дыхание Быка.

След вывел к перекрёстку и оборвался. Только капли крови и следы саней. Его увезли.

Ушёл.

Я остановился, хватая ртом морозный воздух. Лёгкие горели, рана на рёбрах начала саднить. Угрюмый привалился к стене, зажимая бок, и по пальцам его текла кровь. Бык согнулся пополам, упёршись руками в колени, и его шатало так, что казалось — сейчас упадёт.

Сзади послышался топот копыт. Ярослав осадил коня рядом с нами, и вороной жеребец храпел и косил глазом.

— Видел? — выдохнул я. — Куда он?

Ярослав мотнул головой. Лицо его было залито потом, меч в руке блестел красным.

— Не пробился. Толпа… как сквозь стену. Потерял из виду.

Я выматерился сквозь зубы и ударил кулаком в стену. Демид ушёл. Раненый, со сломанной рукой, потерявший половину людей — но живой. И пока он жив, мы не победили.

Только отсрочку получили.

— Назад, — сказал я, отлепляясь от стены. — На площадь. Там ещё не закончили.

Мы повернули обратно, к свету горящих телег.

Когда мы вернулись на площадь, всё уже заканчивалось.

Последние посадские разбегались по переулкам, и никто их не преследовал — сил не осталось ни у кого. Слободские мужики переводили дух, собирая оружие. Стражники в залитых кровью синих кафтанах сбились в кучу у догорающей телеги. Всадники Ярослава спешивались.

Площадь была завалена телами убитых и раненых. Снег почернел от крови и копоти, и в воздухе висел запах гари, железа и смерти.

У догорающей телеги мы собрались вместе.

Ярослав спрыгнул с коня и стянул шлем. Пар валил от его головы, мокрые волосы прилипли ко лбу, а лицо было забрызгано кровью — чужой, судя по довольной ухмылке.

— Ну здорово, смертник, — выдохнул он, подходя ко мне. — Я тебя на месяц оставить не могу. Стоит отвернуться — ты уже войну развязал.

— Я просто рекламу агрессивную люблю, — огрызнулся я, но обнял его крепко, до хруста в ребрах. — Где тебя черти носили? Я тут чуть всех клиентов не растерял.

— Сыры твои чёртовы в санях укачивало, потому ехал медленно, чтоб не помялись, — ржал Ярослав, хлопая меня по спине латной перчаткой. — Скажи спасибо, что вообще на эту дыру время нашёл. Княжич я или курьер по доставке жратвы?