Витязь (СИ) - Мамаев Максим - Страница 38

Последние несколько часов пути слились в одно сплошное, мучительное усилие. Лестницы, которые казались бесконечными. Длинные, прямые тоннели, где каждый шаг отдавался эхом. Я начал сбиваться с пути, но инстинкты и обрывки памяти о схемах выводили нас обратно на нужный курс.

И наконец, впереди показался свет. Не тусклое мерцание бра, а рассеянный, холодный, серый свет зимнего дня, проникающий через полуразрушенный аварийный выход. Его прикрывала массивная, ржавая дверь, почти оторванная с петель. Следы на снегу за ней вели в лес — наши бывшие товарищи.

Я с силой, которой, казалось, у меня уже не осталось, отодвинул тяжёлую створку. В лицо ударил морозный, чистый воздух. Он обжёг лёгкие, но в нём не было сладковатой гнили бункера. Была только хвоя, снег и свобода.

Я вытащил себя и свою ношу наружу, отполз на несколько метров от зияющего чёрного провала входа и рухнул на спину в снег. Небо над головой было низким, свинцовым, но оно было настоящим. Я лежал, просто дыша, позволяя холоду притуплять боль, а чистоте воздуха — очищать сознание от остатков кошмара.

Через некоторое время я заставил себя сесть. Отец Марк лежал рядом, его лицо было синеватым от холода. Порча здесь, на поверхности, ещё чувствовалась — как лёгкий, фоновый гул, исходящий из-под земли. Но её уровень был на порядок ниже. Она не давила на ауру, не пыталась просочиться в каждую трещину. Здесь можно было работать.

У меня не было сил на сложные ритуалы. Не было зелий, не было инструментов. Была только моя воля, остатки чужеродной энергии внутри и базовые знания целительской магии, которые я почерпнул в гримуаре за месяцы жизни в этом мире.

Я перевернул отца Марка на спину, расстегнул его пропитанную кровью рясу. Рана на груди была ужасной. Тёмная, почти чёрная дыра, окружённая воспалённой, отёкшей тканью. Края её были неровными, будто плоть не была разрезана, а разорвана изнутри. Некротический яд, которым был пропитан клинок, сделал своё дело — он не просто убивал, он мумифицировал живую ткань, превращая её в безжизненную корку.

Я положил ладони по обе стороны от раны, не касаясь её. Закрыл глаза. Внутри себя я нашёл тот самый ядовитый поток, что всё ещё горел. Он был грубым, разрушительным. Но его можно было использовать как инструмент. Как скальпель. Нужно было лишь заточить его до безупречной остроты.

Я начал с самого простого — с диагностики. Тонкими щупальцами сознания, обёрнутыми в остатки собственной, едва теплящейся маны, я проник внутрь. Картина была хуже, чем я думал. Яд не просто остановился в ране. Он пошёл по кровотоку, поражая органы. Печень, почки, лёгкие — всё было тронуто скверной. Артефакт «Слёзы Мелитина» создал вокруг поражённых зон тончайшую, кристаллическую оболочку, изолируя яд, но и блокируя естественные процессы восстановления. Он был в стазисе. В замороженном состоянии меж жизнью и смертью, балансируя на тонком канате, подобно эквилибристу.

Полностью очистить это я, разумеется, не мог. Для этого нужен был могущественный, умелый и опытный целитель или очень дорогие алхимические эликсиры. Но я мог сделать две вещи.

Первое — подпитать его жизненную силу. Его собственный резерв был на нуле. Я взял часть того ядовитого потока внутри себя и, пропустив его через фильтр собственной воли, пережёг. Я превратил грубую энергию Порчи в чистую, нейтральную витальную силу. Это было болезненно и расточительно — терялось семьдесят, а то и восемьдесят процентов энергии. Но то, что осталось, я тонкой струйкой ввёл в его истощённое энергетическое тело. Не в рану — в саму суть. Как капельницу.

Его тело вздрогнуло. Цвет лица из синеватого стал просто смертельно бледным. Но дыхание чуть углубилось.

Второе — я мог атаковать изоляцию. Кристаллическую плёнку «Слёз Мелитина» нужно было не сломать, а сделать… пористой. Чтобы организм мог начать медленно, по капле, выводить яд сам, а не лежать в безнадёжной блокаде. Я сфокусировал своё внимание на границе между живой тканью и кристаллом. Моей манипуляции нужна была точность ювелира. Я представлял себе не взрыв, не давление, а миллионы крошечных, вибрирующих игл, которые должны были не пробить барьер, а настроиться на его резонансную частоту и вызвать контролируемую дезинтеграцию.

Это отняло у меня все силы, что у меня остались. Когда я закончил, мир вокруг поплыл, в глазах потемнело. Я едва удержался, чтобы не рухнуть лицом в снег. Но я видел результат. Рана не затянулась. Но её тёмный, мёртвый центр слегка посветлел, а по краям появилась тончайшая, розовая кайма — признак того, что кровообращение и лимфоток возобновились. Медленно. Чрезвычайно медленно. Но они шли.

Отец Марк не открыл глаза. Но его грудь теперь поднималась и опускалась более уверенно. Он не был исцелён. Он был переведён из состояния «умирает сейчас» в состояние «может протянуть несколько дней, если повезёт».

Я отполз в сторону, достал последний батончик, разломил его пополам. Одну половину съел сам, другую, размочив в воде, осторожно, по капле, влил в его безвольный рот. Он сглотнул рефлекторно.

Потом я снял правый сапог и, метаясь, принялся выковыривать вплавленный прямо в пятку подошвы и тщательно замаскированный крошечный, закопчённый кристалл-накопитель, добытый когда-то у одной весьма редкой и опасной твари. В нём ещё оставалось немного чистой, неискажённой маны — запас на самый крайний случай. Я вложил его в руку отца Марка, сжав его пальцы вокруг холодного камня. Пусть подпитывается понемногу.

Потом я просто сидел рядом, глядя, как снежинки медленно опускаются на его бледное, измождённое лицо. Боль внутри утихла до терпимого рокота. Чужеродное топливо было почти на исходе. Скоро начнётся настоящий откат. Но сейчас, здесь, в лесу, под зимним небом, у меня было немного времени.

Я посмотрел в сторону, куда вели следы предателей. В сторону Терёхова.

— Я запомнил, — тихо сказал я морозному воздуху. — Теперь у меня есть два долга. Первый — за то, что не бросил там же. Второй — за то, что отдал мне всё, что было.

А ещё у меня имелся отдельный долг к Синицыным, но о том позже… И, поднявшись на ноги, я начал готовить временное укрытие. Нужно было пережить ночь. А утром — начинать долгий путь назад. Оказывая помощь отцу Марку, я осознал то, что не пришло мне в голову раньше — раз я смог, пусть и с чудовищными потерями, профильтровать энергию Порчи, чтобы передать её раненому, то почему бы не поступить так вообще со всем её объёмом? И тогда проблема с откатом исчезнет сама собой…

Ночь обещала быть долгой…

Глава 15

Ночь была долгой, холодной и тревожной. Я не спал. Не мог. Чужеродное топливо внутри бушевало последними всплесками, как шторм перед затишьем, а боль, отступившая на время действия яда, начала подбираться снова — тихой, настойчивой волной, предвестником настоящего отката.

Задача отфильтровать весь тот объём энергии, что я получил из испорчённой, осквернённой пароварки… Скажем так, я сильно переоценил свои возможности и недооценил строптивость Порчи.

Одно дело было отфильтровать небольшое количество энергии для отца Марка, совсем другое — переработать в нейтральную весь тот огромный объём силы, что плескался во мне. И сделать это постепенно, с перерывами и по чуть-чуть не представлялось возможным — стоило мне прекратить процесс, как уже очищенная энергия начала вновь искажаться, обращаясь в прежнюю ядовитую гадость.

Решение пришло, откуда я его совсем не ожидал. В груди внезапно потеплело, раздался тихий, почти неслышный хлопок — а затем ко мне на колени упало нечто увесистое. Открыв глаза, я даже не удивился, увидев свой гримуар. Книга, которую в числе прочих моих пожитков забрали Синицыны, как всегда вернулась ко мне. После чего, повинуясь странному наитию, я взял её в руки и вновь попробовал очищать ту гадость, что заполонила мою ауру.

И всё сразу же изменилось. Процесс разом стал даже не в разы — на порядок проще. Гримуар мягко перехватил управление, став фильтром, который и делал почти всю работу. Засветившаяся тусклым, серебристым светом книга выбросила из своего сияния полупрозрачные щупальца, едва видимые в магическом зрении. Те аккуратно подключились к моей ауре, образовав восемь каналов, и мне осталось только сливать по ним злую, неподатливую энергию.