Клинков 6. Последний хаосит (СИ) - Гато Макс - Страница 41

— У нас и союзников — пять, и ещё Восемнадцать магистров, — весомо заметил он. — Перевес почти вдвое. Воины из трёх княжеств, конница, осадные орудия, разработанные под руководством брата Лаврентия, инквизиторы и наёмники, — он сделал небольшую паузу. — Это не войско. Это настоящая карающая длань солнца, как в старые времена.

Реман хмыкнул, в его взгляде загорелся холодный профессиональный азарт.

— Тогда нам остаётся одно, — сухо проскрипел Лаврентий.

— Собрать великую армию, — голос Бориса Соснова заставил всех повернуть головы, — и отомстить.

Простые слова отозвались в сердце каждого из присутствующих, пусть и немного по-разному. После падения Подгорска все понимали — ужиться двум силам по соседству просто невозможно. Хаоситы и солнечники — враги на всех уровнях.

Победитель сожрёт и выжжет проигравшего, не оставит от них и следа ни в сегодняшнем дне, ни в истории. И каждый из солнечников знал — они обязаны победить.

Громкие слова и обещания сменились предметными разговорами и конкретным планом по уничтожению Южноуральска. Посыпались предложения, тактические заметки, задвигались фигурки на карте, крепости меняли цвет, и план медленно обретал жизнь.

Заседание закончилось и последним из зала вышел Борис Соснов. Он же первым отправился собирать Центральную армию и самый грозный кулак. Он давно знал, ему и Клинкову предстоит схлеснуться, и он предпочитал делать это на своих условиях, как и всегда.

Именно потому он позвал Иллариона, молодого Соснова с огромным потенциалом. У него, как и у самого Бориса, была своя роль.

Прошло всего ничего с момента падения Подгорска. Илларион не присутствовал на собрании старейшин, но узнал о решении от Бориса. И даже так, он не был готов к тому, что увидит прямо в сердце родных и союзных земель.

Ветер на холме буквально тонул в гуле, поднимавшемся из долины, в звуках тысяч бойцов, готовящихся к броску. Илларион Соснов сделал последний шаг на холм и замер, будто получил удар кулаком в грудь. У него вырвался удивлённый вздох. Он думал, что видел войска на парадах столицы, на смотрах в Кашкаринском княжестве, и за закрытыми дверьми в Ордене солнечников. Он ошибался.

Земля перед ним дышала огнём и металлом. Сотни, тысячи точек света — костров, фонарей и заклинаний — сливались в сплошное золотое море, уходящее за горизонт. От этого моря исходил низкий, ровный гул, в котором угадывались отдельные звуки: лязг железа, ржание коней, ритмичный стук молотов по наковальням и редкие отрывистые команды.

Но больше всего его поразил порядок. Лагерь был расчерчен на идеальные квадраты, как шахматная доска. Ряды одинаковых солдатских палаток уходили вдаль. За ними — длинные ровные линии коновязей, где сотни коней, уже оседланных и готовых, переминались с ноги на ногу. А ещё дальше, уже в предрассветных сумерках, угадывались угрожающие силуэты осадных орудий.

Над всем этим возвышался лес знамён. Они покачивались и развивались. Белые полотнища с золотом, рядом — чёрный медведь Кашкаринского княжества и серебряная берёза Березовского. А за ними штандарты инквизиторов, украшенные замысловатой золотой вязью. Это была не просто сила, а заявка на передел порядка в нескольких соседних княжествах.

Илларион стоял и впитывал это зрелище, чувствуя, как гордость и что-то глубокое, вроде священного ужаса, распирает его изнутри. Он видел силу, воплощённую, неоспоримую мощь веры. И он был её частью. Его дыхание участилось, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Рядом, на полшага впереди, неподвижно, как часть скалы, стоял его пращур, Борис Соснов. Он не оглянулся при появлении Иллариона. Его белый плащ, расшитый золотом, не развевался на ветру. Только металлические вставки на его шее и в ладонях, тускло отсвечивающие отражённым светом костров, выдавали в нём нечто большее, чем человека.

Борис смотрел на своё войско и оценивал его, как мастер оценивает отточенный клинок перед последним ударом.

— Видишь? — голос Бориса прозвучал холодно и без эмоций. — Это не армия.

Илларион вздрогнул, оторвавшись от гипнотического зрелища.

— Но это же…

— Это погибель хаоса, — перебил Борис, не повышая тона. — Слишком долго мы полировали доспехи и позволяли плесени пускать корни в тени наших же храмов. Думали, что она сгниёт сама.

Борис наконец медленно повернул голову. В предрассветном полумраке его лицо было похоже на маску из двух разных материалов. Но глаза… глаза были жёсткими, опытными и ледяными.

— Они снесут стены Беловежска, — сказал Илларио, стараясь чтобы голос не дрогнул от переполнявших его чувств. — Против такой силы ничто не устоит.

— Устоит, — резко отрезал Борис. — Стены падут. Солдаты погибнут, хорошие, плохие — неважно. Приказ будет выполнен. И этого… — он сделал небольшую паузу, — недостаточно.

Он развернулся к Иллариону всем телом, и тому показалось, что тень Бориса накрыла собой всю долину.

— Ты должен понимать, — он ткнул в грудь Иллариона указательным пальцем, — что мы уничтожаем не людей и не стены. Даже не князя Демидова с его прихвостнями. Мы уничтожаем идею.

Илларион замер, сбитый с толку.

— Идею, что можно договариваться, — повторил Борис. В его голосе появились звуки чего-то древнего и яростного. — Что можно жить рядом с этой скверной, торговать с ней. Что можно потворствовать хаосу в глухой провинции, а у себя дома носить белые одежды. Демидов — символ гнилого компромисса. Его город и наследие нужно стереть, чтобы у будущих поколений мысль о родстве с хаосом вызывала чистую, животную тошноту.

Илларион посмотрел на долину, и теперь он видел не огромную армию, а гигантский, отлаженный карательный механизм.

Борис положил руку Иллариону на плечо. Прикосновение было тяжёлым, как захват хищной птицы.

— На юг ты едешь не за славой, — проговорил он. — Кашкаринский князь получит свои новые пашни и титул. Твоя задача — убедиться, что на этих пашнях не прорастёт ничего из прошлого. Ни камня от школы хаоса, ни имени в памяти уцелевших крестьян. Ни тени сомнения в том, что так будет с каждым, кто посмеет принять эту скверну. Ты — мои глаза и воля там. Понимаешь?

Илларион кивнул, сглотнув. Его горло было сухим.

— А если… если сам Клинков явится? Не станет отсиживаться в Чернореченске?

Борис замолчал и одёрнул руку. Его пальцы сжались в кулак, раздался хруст костей.

— Тогда ты удержишь его там, на юге. — Борис повернулся и посмотрел в ту сторону, где в его воображении стоял Беловежск. — Пока я разнесу в пыль всё, что он пытается защитить. А потом…

Он не договорил. В этом не было нужды. В его сжатом кулаке, взгляде, в самой неподвижной позе читалось обещание, от которого кровь стыла в жилах. Обещание личной встречи и смертельного конца.

Борис опустил руки. Армия вздрогнула. Звук изменился, гул начал нарастать, переходя в рокот. Заскрипели десятки колёс, зазвучали бодрые голоса, отдающие чёткие приказы. Золотое море огней начало меркнуть, уступая место серой стали и белому полотну знамён. Центральная армия пришла в движение.

— Теперь иди, — сказал Борис, не глядя на Иллариона. — Твой поход начинается.

Илларион постоял ещё немного, впитывая этот образ. Он не был частью этой армии. В конце концов, самый талантливый из Сосновых не добрался до ранга Архимага. Да и разве мог он? Он был ещё слишком молод. Потому его место было на юге.

Илларион не сказал больше ни слова, резко развернулся и зашагал вниз с холма навстречу своей роли. Борис же так и остался стоять один, наблюдая за пришедшими к жизни жерновами войны, готовыми измельчить последние остатки хаоса.

Глава 19

Дорога к Чернореченску, обычно оживлённая, с торговыми обозами и патрулями, лежала впереди пустынной и тихой колеёй. Мы двигались даже не отрядом, а целым караваном. В авангарде — я, Аскольд, Сольвейг и Рома — все на измученных, изрядно уставших, но ещё твердо стоящих на ногах конях.

За нами десяток лучших Мастеров и Подмастерьев во главе с Алексеем. Они держались в сёдлах с заметной усталостью, ритуал забрал у них много сил, но в Чернореченске ещё будет шанс отдохнуть и пополнить ману. Самое главное, что глаза у всех хаоситов горели огнём.