Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов - Лужецкий Игорь - Страница 38

Итак, Руссо писал, что отношение к смерти в деревне проще, здоровее и естественнее (запомним это слово), ибо крестьянам чаще нужно с ней встречаться, нежели горожанам. Именно это здоровое и естественное отношение к смерти и утратил изнеженный город. Там у него вообще очень интересная связка выходит: город утратил естественное отношение ко всему — к жизни, смерти, деторождению. Потому-то все и плохо. Сам Руссо в этом смысле был полностью человеком критикуемого им испорченного города — здорового и нормального в его биографии мы можем найти, увы, немного.

И эта фантазия о благой естественности, существующая в оппозиции к порокам города, окончательно загрунтовала холст. Но уточним, что это именно фантазия о благой естественности, которая была в данном случае серьезной логической ошибкой или, как модно сейчас говорить, когнитивным искажением. Порокам цивилизованного города, которые описаны вполне четко и детально (иначе бы современники просто не поверили такой книге), противопоставлена картина идеальной деревни (которую современники в глаза не видели, по этой причине им можно было рассказать почти все что угодно). То есть реальное сравнивалось с идеальным, что решительно противопоказано.

Скажем и то, что не один Русо там кистью махал, втирая грунт — естественность — в холст. Не меньше, а возможно, что и больше, потрудился Вольтер со своим романом «Простодушный». Его сюжет состоит в том, что французский мальчик, воспитанный индейцами, возвращается на родину и тут же влетает во все перипетии запутанных социальных отношений, чем запутывает их окончательно. В итоге наш гордый Чингачгук оказывается с мертвой возлюбленной на руках, болью в сердце и кучей вопросов во взоре. И мы все ему страшно сопереживаем. Ибо он горд, рыцарственен и является соцветием всех возможных гражданских добродетелей. Преимущественно средневековых и римских. Я не знаю, как много индейцев видел в своей жизни Вольтер, но подозреваю, что его читатели, принявшие роман восторженно, видели на одного меньше.

Про саму смерть и ее благую естественность Вольтер там не пишет ничего. Но его молчание красноречивее многих слов. Есть такой прием в риторике и журналистике: вместо того чтобы разбить критикуемое по частям и так же по частям утвердить славимое, можно выпятить лишь одну, самую слабую сторону первого и противопоставить ей одну же, но самую сильную сторону второго. Остальное читатель и слушатель сделают сами, отринув первое целиком и восславив второе. Так же, то есть полностью. Убийственно сильный прием в руках талантливого автора. А Вольтер был талантлив дьявольски. И продал людям идею благой естественности. Опять же, не он один ее продавал, но он был одним из лучших работников месяца.

А теперь важное. Сказав, что Вольтер продал людям идею о благой естественности и всем, что с нею связано, я допустил ошибку. Ибо четко вербализированного и отрефлексированного определения этой естественности он не предоставил. Он и иже с ним продали людям мечту о благой естественности, фантазию о ней. А фантазировать в ту сторону можно было очень по-разному. Деятели Французской революции — все как один поклонники Вольтера, сторонники рациональности и естественности — аж перерезали друг друга в попытках договориться. Как известно: чем чаще в ходе диспута о судьбах страны стучит о плаху нож гильотины, тем неподдельнее заинтересованность сторон.

Ну а потом… Потом пришел Наполеон, и идея рациональности была посечена картечью. Интеллектуалы Европы как-то разочаровались в ней, увидев войну от одного края карты до другого. Войну, которая не утихала без малого два десятилетия. А если считать и войны революционные, то даже более.

Но фантазия о благой естественности эту войну пережила. Пережила во многом благодаря старику Гердеру, который сказал, что клерикальная идея не даст нам возможности шагнуть вперед, идея рациональной универсальности тоже, но есть нация. Точнее, так: остается только нация, ибо все остальное уже мертво. А нация — народ, среди которого мы родились, речка, небо голубое — это все твое родное. Это все и есть, и будет. Всё идеи, всё, кроме земли, на которой ты стоишь, и крови, что течет в тебе. Да, национализм XIX–XX веков вырос во многом из семян, посеянных щедрой гердеровской рукой.

И эта естественность дивно (в том смысле, что интересно, а не в том, что хорошо) переплелась с христианством, породив невероятные религиозные представления. В том числе о смерти и о посмертии. Точнее, так: догматически христианство осталось неизменным. Но, увы, одно дело догмат и керигма, и совсем другое — реальное исповедание людей, регулярно выражаемое в словах, поступках и во всем образе жизни.

Иоганн Готфрид Гердер

Альберт Грефле, ок. 1868–1878 гг. The Rijksmuseum

И вот тут, когда грунт лег в несколько слоев, можно приниматься за работу.

Первое, что стоит отметить, — исчезновение страха ада. Это настолько важно, что я даже не знаю, как это описать. Ад и адские муки просто исчезают из дневников, романов, биографий и автобиографий. Поясню: я сейчас говорю о христианах, а не о деистах или атеистах. Христиане перестают верить в ад. Точнее, они в него, конечно же, верят, но им, их родственникам и друзьям он не угрожает. Он переносится на все более удаляющуюся периферию. И это представляет собой невероятный контраст с литературой Средневековья, в которой даже великие святые, умирая, не знали, положили ли они хотя бы начало своему покаянию.

Я могу попытаться объяснить это двумя способами, при этом не претендуя на то, что мои предположения верны. Прежде всего, это мироощущение мне напоминает восприятие мира первыми христианами, теми, что жили в окружении язычников. Они тоже были уверены в том, что спасутся. И их несложно понять. Вокруг — абсолютное и ничем не разбавленное язычество, которое хочет тебя поглотить. Легко ощущать свое избранничество, находясь в столь враждебном окружении. Могли ли христиане начала XIX века чувствовать себя сходным образом? Где-то, например во Франции, которая в годы Революции подарила Церкви массу новых мучеников, несомненно, могли. Вокруг зубоскалы-журналисты, атеистические философы-вольнодумцы, комиссары кровавого Комитета, а мы — словно ковчег Ноев.

Но так думали не только во Франции, но и вообще во всей Европе, включая богоспасаемое Отечество наше и даже туманный Альбион, куда не ступала нога якобинца. Так что это объяснение не выглядит абсолютным, хотя оно и не лишено смысла. По крайней мере, в ряде случаев оно вполне подходит.

Другое объяснение выглядит так: национальная христианская Церковь со всеми национальными особенностями стала для людей частью той самой естественности. Христианство они стали воспринимать как часть своего национального культурного кода. Но только свое христианство и ничье более. И отсюда идут сразу два важных для нас момента.

Во-первых, свое не может причинить вреда, следовательно, свой Бог не может быть плохим, как не может быть плохой своя река, своя земля, свой лес и свое небо. Он не может быть плохим еще и по той причине, что это было присвоение и оестествление именно христианства. Христос, понесший крест за все грехи мира, не может быть злым и мстительным, не может отправлять людей в ад. И ад начинает отдаляться. Но только в сознании людей. Я сейчас не буду углубляться в эту тему, говоря о том, что подлинный ад как раз начинает приближаться к тем, кто стал аккуратно забывать об универсальности Церкви. Тема эта глубока и интересна, но сейчас она лишь фон нашего полотна.

Адские муки

Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum

Во-вторых, опредмечивается рай. Он начинает походить на сельскую пастораль. На родной пейзаж в максимально идеальном его варианте. И это опредмечивание рая ведет за собой много далеко идущих последствий. И не только опредмечивание рая, но и исчезновение, даже, можно сказать, распредмечивание ада. И оестествление христианства. Рай становится очень конкретен и связан с естеством, с семьей. За смертным порогом человека ждет уже не Небо.