Восхождение Морна. Том 3 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 45

Сизый заткнулся, но продолжал буравить возницу взглядом. Тот приободрился и открыл рот, явно собираясь продолжить.

— А ты, — я повернулся к нему, — на дорогу смотри, когда едешь. Выбоина вон какая, слепой бы заметил. А ты рот разинул и влетел. Сам виноват, нечего на других сваливать.

— Но эта тварь…

— Какая тварь? — я шагнул к нему, и он заткнулся на полуслове. — Это моя химера. Мой спутник. Ещё раз назовёшь его тварью, я тебе язык вырву и в твоё же пиво засуну. Мы поняли друг друга?

Возница побледнел и часто закивал.

— Вот и славно. А теперь собирай свой товар и вали отсюда. Мы тебя не трогали, ты в нас не врезался, ничего не было. Договорились?

Возница сглотнул и попятился к своей телеге. Сплюнул, выругался себе под нос и полез поднимать бочку, бормоча что-то про демонов и конец света. Но тихо бормоча. Очень тихо.

Мы пошли дальше.

— Спасибо, братан, — буркнул Сизый через какое-то время.

— За что?

— Ну, что вписался. Обычно люди… — он не договорил, тряхнул головой. — Ладно, неважно. Проехали.

Несколько секунд он молчал, что было для него рекордом, но потом снова не выдержал:

— Братан, а можно вопрос?

— Валяй.

— А ты чего морозилку эту отпустил?

— А как надо было?

— Да как угодно, только не так! — Сизый аж подпрыгнул на месте. — Братан, ты чё, не врубаешься? Она же сейчас придёт к себе, сядет одна, подумает, и всё — опять закроется в свой ледяной кокон. Опять станет этой, как её… Ледяной Озёровой, от которой все шарахаются. И больше к тебе не подойдёт. Потому что побоится. Потому что решит, что это была ошибка.

— И что я должен был сделать?

— Не знаю! Удержать! Уговорить! Сказать, что она тебе нужна! Что ты без неё жить не можешь! Что-нибудь такое, чтобы она осталась!

Я усмехнулся.

— Сизый, ты когда-нибудь пробовал поймать дикую кошку?

— Чё?

— Дикую кошку. Которая гуляет сама по себе и боится людей.

— Ну, видел таких. И чё?

— Если за ней гнаться, она убежит. Если загнать в угол, она тебе глаза выцарапает. А если сесть рядом, не двигаться и делать вид, что тебе на неё плевать, то…

— Она сама подойдёт?

— Именно. Потому что любопытство сильнее страха. Потому что ей самой хочется, но она боится. И когда она видит, что ты не угроза, что ты не будешь давить и требовать…

— … тогда она расслабляется и подходит сама, — закончил Сизый. Помолчал, переваривая. — Хитро. Но рискованно, братан. А вдруг не придёт?

— Придёт.

— Откуда знаешь?

— Видел её глаза, когда уходила. Слышал, как дрожал голос. Чувствовал, как воздух похолодел, когда я сказал, что не буду удерживать. Она уже скучает, Сизый. Просто сама себе в этом не признаётся.

Он обдумал это несколько шагов, смешно покачивая головой и едва не вляпавшись в кучу конского навоза.

— Странно это всё, братан. Мутно как-то. У нас с Лаской по-другому было. Я её сразу к себе прибил, чтоб не сбежала. Ну, в смысле, не отходил от неё ни на шаг. Куда она, туда и я. Она жрать, и я жрать. Она спать, и я рядом. Она в кусты по делам, и я…

— Я понял, Сизый. Понял.

— … короче, таскался за ней везде, пока она не привыкла.

— И как, сработало?

— Ну… — он замялся и почесал клювом под крылом. — Сначала она меня клювом по башке била. Сильно так била, с оттяжечкой. Потом просто шипела и перья топорщила. Потом терпела. А потом вроде даже рада была. Но это другое, мы же химеры. У вас, людей, всё сложнее. Вы какие-то… мудрёные, что-ли.

Я хмыкнул.

— Сизый, то, что ты описал, это не ухаживание. Это преследование. Тебе повезло, что Ласка не улетела на другой конец страны от такого кавалера.

— Чё сразу преследование? Я же по-честному, с заботой! Еду ей таскал, от других самцов отгонял, комплименты говорил!

— Какие комплименты?

— Ну там… что у неё клюв красивый. Что перья блестят. Что она летает быстрее всех. Такое, короче.

— И она после этого тебя по башке била?

— Ну да. А чё не так?

Я покачал головой. Бедная Ласка. Представляю, что она пережила, когда этот полутораметровый ухажёр решил, что не отходить от неё ни на шаг — это романтично.

— Сизый, запомни одну вещь: женщины, что человеческие, что не очень, не любят, когда на них давят. Не любят, когда им не дают дышать. И уж точно не любят, когда за ними таскаются в кусты по делам.

— Но она же потом привыкла!

— Привыкла, — согласился я. — Как привыкают к мозоли. Сначала больно, потом терпимо, потом уже не замечаешь. Это не любовь, дружок. Это стокгольмский синдром.

— Чё за синдром?

— Неважно. Просто поверь, что мой способ работает лучше.

Сизый надулся. Перья на загривке встопорщились, клюв задрался к небу, и он топал рядом с таким оскорблённым видом, будто я только что плюнул ему в душу, растоптал его мечты и отобрал последнюю корочку хлеба.

Впрочем, молчал он недолго. Сизый вообще не умел молчать долго, так как это, похоже, противоречило его природе.

— Ладно, принял, — буркнул он наконец. — Твоя тактика, твои рамсы. Буду наблюдать.

— За чем?

— За вами, за кем ещё. Интересно же, чем закончится. — Он мечтательно закатил глаза. — Может, книжку потом напишу. «Ледяная ведьма и голый аристократ». Или «Любовь среди сосулек». Или вот: «Она морозила ему сердце, а он грел ей постель». Как думаешь, народу зайдёт?

— Думаю, тебе пора заткнуться.

— Понял, молчу.

Он продержался секунд восемь. Может, даже десять.

— А «Пламя и лёд: история страсти»? Хотя не, банально. О, придумал! «Пятьдесят оттенков инея»! Это же гениально, братан! Там можно такие сцены завернуть…

— Сизый.

— Молчу-молчу. — Пауза. — А «Холодное сердце, горячие ночи»?

Я хотел огрызнуться, но задумался. «Холодное сердце, горячие ночи»… а ведь неплохо. Цепляет. Хотя лично я бы назвал эту историю проще: «Как я проснулся голым в разрушенной бане и ни хрена не помню». Менее романтично, зато честно.

Эх… теперь у меня ещё и философствующий голубь с литературными амбициями. Где-то во вселенной точно сидит бог с извращённым чувством юмора и ржёт, глядя на мою жизнь.

Лавка Надежды показалась впереди, и я ускорил шаг. Пора было выяснить, какого хрена я натворил вчера ночью и почему кто-то считает, что я должен за это ответить.

Снаружи лавка выглядела неприметно. Низкое каменное здание с покосившейся вывеской «Травы и снадобья», маленькое окошко с мутным стеклом, дверь, которая явно знавала лучшие времена. Над входом болтался пучок засохшей полыни, и от него шёл резкий горьковатый запах.

— Братан, — Сизый с подозрением оглядел вывеску, — а она точно нормальная, эта твоя алхимичка? А то я слышал истории про травниц. Заманят, опоят, проснёшься без почек в канаве.

— Без почек ты в канаве не проснёшься. Ты вообще не проснёшься.

— Вот! Вот именно! Ты меня понял!

— Сизый, она вдова капитана гвардии, а не ведьма из детских сказок.

— Одно другому не мешает, — буркнул он, но потопал следом.

Колокольчик над дверью звякнул, когда я толкнул её плечом.

Запахи ударили в нос сразу, все вместе, будто кто-то открыл сотню банок одновременно. Терпкий, густой, живой аромат, в котором смешались мята и полынь, ромашка и чабрец, что-то горькое, что-то сладкое, что-то такое, от чего защипало в носу и заслезились глаза.

На полках теснились склянки всех форм и размеров, банки с притёртыми крышками, мешочки с вышитыми метками, пучки сушёных растений, развешанные под потолком как странные люстры. В углу булькал котёл, источая зеленоватый пар. В другом углу что-то тихо шкворчало на маленькой жаровне, и запах оттуда шёл такой, что хотелось одновременно чихнуть и сблевать.

— Ёпта, — выдохнул Сизый, замерев на пороге. — Тут можно сдохнуть, просто подышав.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую! У меня нюх в сто раз лучше твоего! Для меня это как… как… — он поискал сравнение, — как башкой в бочку с дерьмом нырнуть!

— Тогда жди снаружи.