Восхождение Морна. Том 3 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 64

— Надежда, — сказал я. — Сядь. Подыши.

Она обернулась, и на секунду я увидел в её глазах не злость, а то, что пряталось под ней: страх, который уже прошёл, но оставил след. Она боялась за Машу. По-настоящему, до трясущихся рук, до бессонной ночи. А сейчас выгоняла этот страх единственным способом, который знала — криком.

— Артём, ну ты посмотри на неё! — Надежда махнула рукой в сторону Маши. — Я ей сто раз говорила: сиди в Академии, жди, я сама принесу. А она что?

— Вот и давай разберёмся, что, — я кивнул на лавку рядом. — Маша, рассказывай. С самого начала.

— Я просто… мне было больно, — тихо сказала Маша, не поднимая головы. — Зелье закончилось ещё днём, а к вечеру стало совсем плохо. Я думала, быстро сбегаю и вернусь…

Надежда осеклась. Злость на её лице треснула, и под ней проступило то, что она прятала за руганью всё это время: вина. Она забыла принести зелье, а девочка терпела, пока боль не погнала её через ночной город.

Надежда села рядом с Машей и положила руку ей на плечо.

Потапыч, почуяв, что орать перестали, приоткрыл один глаз, убедился, что обстановка улучшилась, и снова закрыл, всем своим видом демонстрируя, что его здесь нет и вообще он просто ковёр.

— Дальше, — сказал я. — Не торопись.

Маша подняла голову. Глаза красные, но сухие — всё выплакала, видимо, ещё до моего прихода.

— Я шла по Гончарной, через переулок мимо старых складов. Там быстрее. И услышала… — она замялась, подбирая слова. — Скулёж. Тихий такой, из заброшенного дома. Даже не скулёж, а… как будто кто-то большой пытается плакать, но не умеет.

— И ты, конечно, полезла внутрь, — проворчала Надежда.

— Надя, — сказал я. — Тише. Дай рассказать.

Маша кивнула, и на её лице мелькнуло что-то упрямое, на секунду пробившееся сквозь привычную робость.

— Просто я знаю, как это. Когда больно и никто не приходит на помощь…

Надежда рядом с ней тихо выдохнула, но промолчала.

— А внутри лежал он, — Маша положила руку на бок Потапыча, и медведь, не открывая глаз, подвинул голову ближе к её ладони. — Большой, тощий, рёбра торчат, шерсть клочьями. Я сначала думала, обычный зверь, раненый. А потом подошла ближе, и…

Она замолчала, и её пальцы крепче вцепились в медвежий мех.

— И стало тепло, — сказала она. — Просто тепло. Боль не ушла, нет, но стала… не важной. Как будто что-то внутри меня нашло что-то внутри него, и они… подошли друг к другу. Я не знаю, как объяснить.

Я тоже не знал, но мне стало очень интересно.

Активировав дар, я посмотрел на Потапыча уже не как на здоровенную меховую тушу, а как на объект оценки. И увидел то, чего совсем не ожидал.

Магическое ядро. Тусклое, едва тлеющее, с осколком чужой печати, которая давно потеряла хозяина. А дар, вписанный в этот осколок, был мне знаком: Поглощение урона. Тот же, что у Маши. Один в один.

Я нахмурился и полез в память прежнего владельца этого тела. Артём Морн, при всей его бесполезности, всё-таки получил аристократическое образование, и где-то среди пыльных обрывков уроков нашлось нужное слово.

Фамильяр. Не химера, которую создают долгим ритуалом, которая говорит, думает и периодически треплет нервы своему хозяину. Фамильяр — штука попроще и в чём-то честнее: обычный зверь, в которого когда-то вложили осколок ядра, привязав к одному человеку на всю жизнь. Зверь не становится разумным, не начинает говорить, но получает долголетие, силу и связь с хозяином, которую не разорвать ничем. Ничем, кроме смерти.

Когда хозяин умирает, осколок гаснет, и фамильяр уходит следом. Не сразу, а медленно, день за днём, как свеча, у которой кончился воск. Ложится и ждёт. Не ест, не пьёт, просто лежит, пока тело не догонит то, что уже случилось с магией внутри.

Случаев, когда фамильяр переживал хозяина и находил нового, в памяти бывшего владельца этого тела не нашлось. Ни одного. Учебники утверждали, что это невозможно, а учебникам в аристократических академиях верили как священному писанию.

Только вот Потапыч лежал передо мной, живой, дышал, и его ядро, пусть едва тлеющее, гаснуть явно не собиралось.

Я посмотрел на медведя, потом на Машу, потом снова на медведя. Одинаковый дар. Одна и та же частота, одна и та же природа магии в обоих ядрах. Может ли быть, что осколок, который должен был угаснуть, нашёл в темноте заброшенного дома что-то настолько похожее на утраченную связь, что зацепился за это и не отпустил?

Ни прочитанные Артёмом учебники, ни мой собственный опыт двух жизней ответа не давали, но других объяснений пока не было.

— Сначала я просто пыталась его утешить… — продолжала Маша. — Гладила, разговаривала. Он такой большой, а дрожал как маленький…

Картинка нарисовалась сама: миниатюрная девочка сидит в заброшке посреди ночи и утешает двухсоткилограммового медведя, который может откусить ей голову одним движением челюсти. Гладит по морде, говорит ласковые слова, как потерянному котёнку. Нормально. Абсолютно нормальный вечер в Сечи.

— Не знаю, сколько так просидела, — Маша нахмурилась, вспоминая. — Час, может, два. Потом он встал, с трудом, еле-еле, но встал и пошёл за мной, когда пошла к двери. Хотела довести его до Нади, чтобы она посмотрела, может, зелье какое-нибудь… Но на полпути нарвалась на вашу компанию.

Она покраснела так, что даже уши стали малиновыми.

— Вы были… очень настойчивы, — сказала она в пол. — Сунули мне стакан и сказали, что у вас день рождения и отказ не принимается.

— У меня не день рождения, — сказал я.

— Ну… тогда вы очень убедительно врали.

Что-то щёлкнуло в голове. Не целая картина, просто обрывки. Ночная улица, факелы, хохот ребят Кривого. И маленькая фигурка, застывшая на углу рядом с чем-то огромным и мохнатым. Испуганные серые глаза, вцепившиеся в медвежий мех пальцы, и абсолютная, до дрожи в коленях готовность бежать, если кто-нибудь сделает шаг в её сторону.

Пьяный Артём, видимо, прочитал девочку так же легко, как трезвый. И принял единственное решение, которое в его затуманенном мозгу показалось логичным: если человек боится — надо снять страх. А что снимает страх лучше всего? Правильно. Стакан дерьмового самогона и враньё про день рождения.

Как говорится: отличный план. Просто восхитительный. Надежный, мать его, как швейцарские часы.

— Я хотела отказаться, — Маша снова уставилась в пол. — Правда хотела. Но вокруг были люди Кривого, и они уже смотрели на Потапыча, и кто-то потянулся к нему, а он зарычал, и все начали хвататься за оружие, и я подумала… если сейчас начнётся, его убьют. Он еле на ногах стоит, а вас было много…

— Так ты выпила, чтобы они отстали от медведя… — сказал я.

Маша кивнула.

— Подумала, выпью один стакан, все успокоятся, и мы тихо уйдём.

— Ну допустим… а что было потом? — спросил я.

На некоторое время девочка задумалась.

— А потом мне стало очень… хорошо. Не пьяно, не весело, а именно хорошо. Как будто внутри что-то отпустило. Знаете, когда всю жизнь сжимаешь кулак так крепко, что уже забыл, что пальцы можно разжать? А потом вдруг разжал, и оказывается, что под ними ничего страшного нет. Просто ладонь.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ещё красные, но где-то за привычным страхом проглядывало что-то новое. Растерянность, что ли. Как у человека, который всю жизнь обходил стороной одну и ту же дверь, а вчера случайно её открыл и обнаружил, что за ней ничего страшного нет.

— Страх ушёл, — сказала она просто. — Вот так взял и ушёл. Первый раз в жизни.

Надежда рядом с ней замерла. Марек у стены перестал изучать потолок и повернул голову. Даже Сизый на подоконнике притих, что само по себе было событием, заслуживающим записи в летописи.

— А дальше? — спросил я, хотя по лицу Маши и по тому, как она снова начала краснеть, уже примерно представлял ответ.

— А дальше я не очень помню, — пробормотала она.

— Стоп, стоп, — Сизый встрепенулся на подоконнике и наклонил голову набок, как делал всегда, когда в его птичьих мозгах что-то ворочалось. — У меня тоже начинает всплывать. Братан, точно, она выпила стакан, постояла секунд десять с таким лицом, будто к ней ангел спустился, а потом залезла на Потапыча и заорала… как там было… — он зажмурился, вспоминая. — «Я ТЕПЕРЬ КРЕПОСТЬ, ТВАРИ! НАЛЕТАЙ!»