Восхождение Морна. Том 3 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 66

Марек кивнул и помолчал, потом спросил:

— Кстати, — я посмотрел на Марека. — Ты же с нами вчера пил. Потом свалил к Надежде. И не подумал ей сказать, что мы тут девочку подобрали?

Марек кашлянул.

— Наследник, когда я уходил, никакой девочки ещё не было. Была коза, были вы с Кривым, была бутылка, которую вы делили на троих, причём мне доставалась четверть, а Кривому половина. Когда я понял, что вы с ним собираетесь пить до рассвета, решил, что разумнее уйти, пока ноги держат.

— И ушёл к Надежде.

— И ушёл к Надежде, — подтвердил Марек, и на его обветренном лице проступило выражение, которое я видел у него впервые: неловкость. — Мне показалось правильным… проверить, всё ли у неё в порядке.

— Проверить. В три часа ночи. Пьяным.

Марек промолчал, но уши у него покраснели, и это было настолько непривычное зрелище, что я решил не добивать. Пока.

— Как Соловей? — спросил я.

— Люди Мадам Розы забрали его, — Марек чуть нахмурился. — У неё есть толковый лекарь. Сломанные рёбра, выбитое плечо, зубов не хватает. Но жить будет. Через пару недель встанет на ноги, если не будет геройствовать.

Мы постояли молча, и я посмотрел на зал. Надежда и Маша сидели рядом, голова к голове, и Надежда что-то тихо говорила, а Маша слушала и кивала. Потапыч дремал у их ног. Сизый на подоконнике усиленно делал вид, что не косится на медведя, и при этом косился так очевидно, что это было видно с другого конца комнаты.

Три недели. Три недели назад меня выкинули из собственного дома как мусор. Отец подписал приговор, невеста сняла кольцо, толпа аристократов отвернулась, и весь мой великий род Морнов поставил на мне крест, не потрудившись даже объяснить почему.

А сейчас у меня была алхимичка, которая через неделю откроет новую лавку на деньги, выбитые из местного криминального авторитета.

Был капитан с ожогами по всей спине, который закрыл собой эту алхимичку и не жалел ни об одном из этих ожогов.

Была девочка с потенциалом, от которого у любого генерала Империи потекли бы слюни, и медведь-фамильяр, которого по всем учебникам не должно существовать.

Был пернатый идиот, который боялся тренировок больше, чем похода в Мёртвые земли.

И где-то в Академии была девушка с острыми ушами и фиолетовыми глазами, которая утащила мою рубашку и до сих пор не вернула.

А ещё был нож за пятьдесят золотых, воткнутый кем-то, кого я пока не нашёл. Но найду.

Я отлепился от стены и пошёл к выходу. Дел на сегодня хватало: отнести пятьсот золотых директору Академии в качестве добровольного пожертвования, проследить, чтобы Надежда получила ключи от нового помещения, и разобраться, что делать с медведем, которого по закону нужно регистрировать, а по здравому смыслу лучше прятать.

Три недели назад меня выкинули из собственного дома как мусор. А сейчас у меня были люди, дело и план. Не великий, не гениальный, наполовину импровизация, но план. А это уже больше, чем было вчера.

Игра только начиналась.

Правда, я тогда ещё не представлял, во что именно мы ввязываемся…

Интерлюдия

Бандитская Сечь

Склад у переправы выбрали не случайно. Нейтральная территория, ничья земля, одинаково далёкая от «Трёх топоров» и от бань Мадам Розы. Два выхода, широкий двор, просматриваемый со всех сторон. Место, где сложно устроить засаду и легко уйти, если что-то пойдёт не так.

Щербатый пришёл первым, потому что так было правильно. Тот, кто назначает встречу, является раньше и этим показывает, что не боится, что готов ждать и что держит ситуацию в своих руках. С собой он привёл четырнадцать человек, и среди них за правым плечом маячил Грач, который нервно поглаживал рукоять топора с такой нежностью, будто та была любимой собакой, по которой он скучал весь день.

Факелы воткнули в железные кольца на стенах ещё до прихода людей, и теперь жёлтый неровный свет плясал по штабелям ящиков, облизывал мешки с чем-то сыпучим и ложился на лица бойцов, которые очень старались выглядеть спокойнее, чем были на самом деле. Получалось это примерно так же убедительно, как у кота, застигнутого на столе рядом с опрокинутой миской.

Посреди склада поставили стол и два стула, но скорее для вида, чем для удобства, потому что садиться в таких местах никто не торопился. Сядешь, потеряешь секунду на подъём, а секунда в Сечи иногда стоила жизни.

Люди Щербатого заняли левую половину, расположившись вдоль стены и между ящиками так, чтобы каждый видел дверь и при этом имел за спиной что-нибудь твёрдое. Один положил топор на плечо и замер с ним, как караульный с алебардой. Другой демонстративно крутил нож между пальцами, и только лёгкая дрожь в запястье выдавала, что красуется он не от скуки, а от нервов.

Остальные просто стояли и молча смотрели на дверь, прикидывая, вернутся ли сегодня домой. Ведь если главари не договорятся, придётся пускать в ход оружие, и для части бойцов этот вечер мог стать последним. Впрочем, для большинства стрелка была скорее развлечением и заодно возможностью законно поквитаться за старые обиды, которые накопились за несколько спокойных лет и давно просились наружу.

Кривой опаздывал. Сначала на десять минут, потом на пятнадцать, и с каждой минутой тишина на складе густела, а бойцы всё чаще поправляли оружие, хотя оружие в этом не особо-то и нуждалось.

Щербатый прекрасно знал этот приём. Не приходи первым, заставь ждать, пусть нервничают, пусть думают, что ты не торопишься и не боишься. Он сам пользовался этим фокусом десятки раз, но всё равно злился, потому что знание не отменяло раздражения. Особенно когда ноги гудели от беготни, голова раскалывалась, а желудок требовал ужина до которого ещё очень не скоро.

Прошло двадцать минут. Грач наклонился к уху своего главаря:

— Босс, может он не придёт?

— Придёт, — сказал Щербатый. — Заткнись и жди.

На двадцать третьей минуте дверь на другом конце склада распахнулась, и внутрь повалили люди Кривого. Человек двенадцать, все при оружии, все с одинаковым выражением на лицах, которое без слов говорило «я тут не для разговоров, но раз босс велел, потерплю».

Они рассыпались по правой половине склада, зеркально повторяя расстановку людей Щербатого, и на несколько секунд оба лагеря замерли, разглядывая друг друга через пустое пространство в центре, где стояли стол и стулья. Воздух между ними загустел так, что, казалось, по нему можно было постучать и услышать звон.

А потом вошёл сам Кривой. Не спеша, вразвалочку, с топором в правой руке и ухмылкой, приклеенной к роже так крепко, будто она там выросла. Рубаха нараспашку, печать на предплечье мерцала рыжим в такт шагам, и весь он, от кривого носа до грязных сапог, выглядел так, будто шёл не на стрелку, а на обычную, мать его, прогулку.

Щербатый стиснул зубы. Клоун. Всегда был клоуном и всегда будет.

Кривой дошёл до стола, развернул стул спинкой вперёд и сел на него верхом, положив руки на спинку, а топор на стол лезвием к Щербатому. В Сечи этот жест означал простую вещь: готов говорить, но готов и рубить, если разговор не сложится.

Щербатый подошёл и сел напротив. Нормально сел, потому что ему сорок пятьдесят три года и выёживаться верхом на стуле в его возрасте выглядело скорее глупо, чем круто.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга через стол. Между ними было полтора метра воздуха, пропитанного факельным дымом и взаимной неприязнью, и по обеим сторонам склада стояли люди, которые делали вид, что не прислушиваются, и прислушивались так старательно, что у некоторых аж уши шевелились.

Кривой заговорил первым:

— Ну что, гнилозубый, давай поговорим.

— Давай, — Щербатый положил руки на стол ладонями вниз. — Начну с главного. Твои ублюдки положили мой конвой и украли мой груз. Шесть человек в лекарне, один, может, не встанет. Это как понимать?