Восхождение Морна. Том 3 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 69

— Потому что я тоже не идиот и тоже умею считать. Сын главы Великого Дома, пускай ссыльный, пускай в опале, но фамилия-то никуда не делась. Морн это не просто набор букв, Борь, это двери, которые открываются сами, даже когда хозяин фамилии сидит по уши в дерьме. Торговцы, чиновники, караванщики, половина из них десять раз подумает, прежде чем отказать человеку, который водит дружбу с Морном.

— Хочешь его использовать?

— Если уж говорить совсем прямо, хочу приручить. — Кривой отхлебнул и вытер губы тыльной стороной ладони. — Мальчишка один, денег нет, связей нет, отец отвернулся. Предложи ему дружбу, покажи, что свой — через месяц он будет есть с руки. А его фамилию я буду использовать как захочу. Для переговоров, для запугивания, для дверей, которые иначе хрен откроешь.

— И как, думаешь, сработает?

Кривой не ответил сразу. Покрутил флягу, будто искал в ней ответ на сложный вопрос.

— Вот это меня и напрягает, Борь. — Голос стал тихим, без ёрничанья. — Я всегда знаю, работает мой план или нет. Всегда чувствую, ведётся человек или начинает подозревать. А тут…

Кривой помолчал и поставил фляжку на стол, медленно, аккуратно, как ставят хрупкую вещь.

— Он принял побратимство так спокойно, будто ждал этого предложения. Будто оно входило в его расклад, а не в мой. Не обрадовался, не засуетился, не начал лебезить. Просто кивнул и пожал руку, как будто мы заключили сделку, условия которой он знал заранее.

— Может, и знал.

— Может, — Кривой потёр лицо ладонями, и жест этот был усталым, совсем не похожим на его обычную манеру. — А с конвоем вот что мне покоя не даёт. Я же тебе сказал, что мальчишка подбил, и это правда, но не вся. Мы были пьяные, шли по улице, орали песни. Потом наткнулись на твоих ребят с козой, и дальше как в тумане. Помню, кто-то крикнул что-то про бедное животное. Помню, что дрались, что мальчишка хохотал, что коза блеяла так, будто её режут заживо. А вот кто первый сказал «давай заберём», хоть убей, не помню.

— Удобно.

— Борь, я серьёзно. Может, я сам ляпнул спьяну, а может, он подкинул идею так, что я решил, будто она моя. С этого пернатого идиота, который при нём крутится, тоже станется ляпнуть что угодно. Но знаешь, что меня по-настоящему пугает?

— Что?

— Результат, — Кривой подался вперёд и упёрся локтями в колени. — Ты просто посмотри на результат и скажи мне, что это случайность. Мы с тобой наехали друг на друга, чуть кровью не умылись, людей положили, денег потеряли. А мальчишка вышел из всей этой истории чистенький. С тысячей золотых в кармане, с тобой на коротком поводке и со мной в названых братьях.

Он откинулся назад и покачал головой.

— Если это случайность, то самая удачная случайность, которую я видел за всю жизнь. А я не верю в такие случайности, Борь.

Щербатый молчал, глядя на тёмную воду за окном склада. Река несла какой-то мусор, и в лунном свете было видно, как течение крутит обломок доски, не давая ему пристать к берегу.

— Ладно, допустим, ты прав во всём, — сказал наконец Кривой. — Допустим, мальчишка не простой, а мы с тобой пешки в чужой игре. Чё делать-то будем?

— Ничего.

— В смысле?

— В прямом. Ждём. Смотрим. Слушаем. — Перечислял Щербатый. — Ты продолжаешь играть названого брата — весёлого, верного, готового подставить плечо. Я продолжаю играть барыгу, которого прижали к стене. Пусть он думает, что всё идёт по его плану. Пусть расслабится, пусть начнёт нас недооценивать.

— А если он и правда просто пьяный дурак, который украл козу и случайно попал в струю?

— Тогда мы потеряем пару недель и лишний раз убедимся в том, что я немного параноик. Переживём.

— А если нет?

Щербатый обернулся и посмотрел брату в глаза. В тусклом свете факелов его лицо выглядело старше, морщины казались глубже, тени под глазами резче, и сами глаза, обычно бегающие и цепкие, сейчас были просто усталыми.

— Если нет, то и хорошо, что не стали торопиться и делать глупости, — он встал и потянулся, хрустнув позвонками. — Ладно, хватит рассиживаться. Пошли, пока наши там друг друга не перерезали от скуки.

Кривой кивнул и поднялся, отряхнув штаны.

И тогда Щербатый увидел то, что видел сотни раз, но к чему так и не привык. Перемена произошла плавно, привычно, как фокусник надевает улыбку перед выходом на сцену. Спина брата ссутулилась ровно настолько, чтобы выглядеть расслабленной, но не слабой. Подбородок чуть выдвинулся вперёд, в глазах зажёгся знакомый блеск, весёлый и опасный одновременно, а губы растянулись в ухмылке, которая обещала и выпивку, и неприятности. Голос, когда он заговорил, стал хриплым и развязным, тем самым голосом, который знал весь Нижний город.

— Ну чё, гнилозубый, двинули.

Щербатый хмыкнул и тоже переключился, потому что такие вещи братья умели делать с детства, с тех пор, когда приходилось быть разными людьми для разных дворов и от правильной рожи зависело, побьют тебя или обойдут стороной. Плечи расправились, челюсть сжалась, взгляд стал жёстким. Он провёл языком по гнилым зубам и пошёл к двери тяжёлой, уверенной походкой.

Он распахнул створку и шагнул во двор. Разговоры оборвались мгновенно, и три десятка глаз уставились на него, ожидая вердикта. Люди Щербатого стояли слева, люди Кривого справа, и между ними оставалось ровно столько пустого пространства, чтобы успеть выхватить оружие. Руки у всех были на виду, но близко к поясам, и в ночном воздухе висело то особенное напряжение, когда каждый готов и каждый ждёт только слова.

Щербатый сплюнул под ноги и медленно обвёл взглядом сначала своих, потом чужих.

— Договорились, — сказал он. — На время.

Кривой вышел следом, закинул топор на плечо и зыркнул на своих так, что вопросы, которые уже поднимались к глоткам, тут же провалились обратно.

— На время, — повторил он с ухмылкой, которая могла означать что угодно.

Обе группы переглянулись. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то убрал руку с топорища, а кто-то сплюнул и пробормотал что-то про зря потраченный вечер. Люди Щербатого потянулись к воротам, люди Кривого к противоположному выходу, и двор начал пустеть.

Кривой уходил последним. На полпути к воротам он обернулся, поймал взгляд Щербатого через весь двор и чуть заметно кивнул. На секунду, не больше, пока никто не смотрел.

Щербатый кивнул в ответ.

Кривой отвернулся и пошёл дальше, и с каждым шагом к нему возвращалось то, чем его знал весь Нижний город: лихая походка, развёрнутые плечи, топор на плече и ухмылка, от которой люди на улицах переходили на другую сторону. А Щербатый остался стоять посреди опустевшего двора, засунув руки в карманы.

Звёзды над головой были мелкие и тусклые, полузадушенные дымом из печных труб. Откуда-то из Нижнего города доносилась пьяная песня, протяжная и фальшивая, а со стороны Мёртвых земель тянуло холодом.

Щербатый стоял и думал о семнадцатилетнем мальчишке, который улыбался так, будто знал что-то, чего не знали все остальные. Думал о том, как легко этот мальчишка вошёл в их город, в их дела, в их жизни, и как незаметно все вокруг начали играть по его правилам.

С этим надо было что-то делать. И Щербатый уже примерно представлял, что именно.

Он развернулся и пошёл домой. Ночь была длинной, а утром предстоял серьёзный разговор с нужными людьми.