Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 44

Наконец, солдат спрыгнул из кузова и что–то сказал унтер–офицеру. Тот кивнул и махнул рукой.

— Въезжайте. Во дворе вас встретит оберфельдфебель Мюллер.

Мы въехали под темную арку и оказались в замкнутом дворе–колодце. Сюда почти не проникал солнечный свет. Воздух был неподвижен и наполнен выхлопными газами. Здесь стояли несколько машин: пара «Опель–Блитц», «Хорьх–901», «Кюбельваген», и еще одна «Шкода–903» — все с тактическими знаками 10–й моторизованной дивизии. Увидев наш приезд, из дверей служебного входа, под низким чугунным козырьком, вышел толстый немец лет сорока с погонами оберфельдфебеля. На его широкой одутловатой морде светилась доброжелательная улыбка, но маленькие пронзительные глазки буквально «прошили» нас, как рентгеновские лучи. Он поприветствовал меня, небрежно бросив к виску ладонь в неуставной кожаной перчатке.

— Оберфельдфебель Мюллер, помощник коменданта, — представился толстяк. — Кто такие?

— Оберфенрих Браун, административный взвод штаба десятой моторизованной, — выйдя из кабины и вытянувшись, ответил я.

— Вы опоздали! Мы ждали вас утром! Где вас носило? — брюзгливо спросил Мюллер.

— Прошу прощения, господин оберфельдфебель, — отчеканил я, замирая по стойке «смирно». Формально мы были равны по званию, но помощник коменданта — это правая рука «царя и бога». — Заблудились в этом проклятом варварском городе! Подверглись обстрелу из развалин.

— Вот как? — хмыкнул Мюллер, мельком глянув на дырку от пули в стекле кабины, — сами–то целы?

Я кивнул, продолжая тянуться в струнку.

— А груз не пострадал?

Я молча мотнул головой.

— Ладно… — смилостивился Мюллер. — Разгружайтесь здесь.

Он крикнул что–то в приоткрытую дверь служебного входа, и оттуда вышли два немолодых солдата, явных тыловика — какие–то опухшие, с небритыми щеками, в помятых и засаленных мундирах. Оберфельдфебель Мюллер, скривившись при их виде, указал на наш грузовик.

— Разгрузите машину, бездельники. Только поаккуратней, балбесы, там хрупкие вещи.

Солдаты нехотя поплелись к кузову. Я быстро сориентировался и предложил максимально уважительным тоном:

— Господин оберфельдфебель, разрешите, я сам понесу ящик с фарфором. Вы абсолютно правы — он требует самого пристального внимания.

Мюллер благожелательно улыбнулся, оценив мой «прогиб» и, с видом императора, кивнул.

— Похвальное усердие, юноша! Как вас… э–э–э… зовут?

— Браун, господин оберфельдфебель, Фридрих Браун, — вытаскивая из кузова ценный груз, с угодливым поклоном, повторно представился я.

— Следуйте за мной, Браун! А, ты, здоровяк, — Мюллер обратился к Валуеву, — бери этот столик.

Помощник коменданта развернулся и зашагал к служебному входу. Мы потянулись за ним. Я тащил тяжеленный ящик, из которого доносился тонкий звон фарфоровой посуды. Валуев нес на вытянутых руках кофейный столик из красного дерева. Следом плелись тыловики, кряхтя под тяжестью здоровенных кресел.

Интерьер гостиницы «Москва» хранил следы былой, дореволюционной роскоши: темный дубовый паркет (местами сильно поцарапанный), красные ковровые дорожки (кое–где протертые до дыр), высокие потолки с лепниной (с отвалившейся позолотой). Но реальность войны давала о себе знать — в коридорах пахло табачным дымом, дешевым одеколоном, какой–то гнилью. Вдоль стен, с квадратными пятнами от снятых картин, были протянуты провода полевой связи. Из–за прикрытых дверей номеров доносились голоса, жужжание телефонов, стук печатных машинок. Что удивительно, внутри было относительно тепло — видимо, немцы сумели запустить котельную.

По широкой лестнице с коваными перилами и мраморными ступенями мы поднялись на второй этаж. Там оберфельдфебель свернул направо и распахнул двустворчатую дверь с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «Музыкальный Салонъ».

Салон оказался просторным залом, под сто «квадратов», с тремя высокими, от пола до потолка, «французскими» окнами, полуприкрытыми тяжелыми портьерами из пунцового бархата. Сквозь щели между ними пробивался холодный дневной свет, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. У стены слева стоял небольшой, «кабинетный» рояль с поднятой черной лакированной крышкой. Пол был покрыт выцветшим, с вытертым узором ковром.

— Ставьте всё сюда, к правому окну, — приказал Мюллер. — Столик посередине, кресла — по бокам. Ящик — рядом, аккуратно.

Мы начали расставлять мебель. Я поставил ящик на пол, и сделал вид, что проверяю его устойчивость, тем временем изучая детали обстановки. За роялем виднелась почти незаметная, узкая, покрашенная в цвет стены, дверца, без ручки. Скорее всего, она вела в кладовку или в гримерку для музыкантов. За окнами оказалось нечто вроде длинного и широкого балкона, расположенного на козырьке главного входа. А за балясинами перил виднелись стволы зениток на площади.

— Готово? — спросил Мюллер, когда мы закончили. — Тогда свободны. Браун, вы можете отдохнуть здесь до завтрашнего утра, ваше начальство я уведомлю. В канцелярии штаба, в номере два на первом этаже получишь талоны на питание и койки для сна. Машину оставьте во дворе.

— Спасибо, господин оберфельдфебель, — сказал я, делая вид, что вытираю пот со лба.

Мы вышли из салона, и спустились по лестнице на первый этаж. По пути я машинально фиксировал длину коридора, расположение номеров, расстояния между дверями. В голове складывался приблизительный план помещений гостиницы.

Гостиничный номер, занятый канцелярией, уже успел провонять бумажной пылью, чернилами и ваксой для сапог. У двери сидел молодой солдат, вихрастый и конопатый. За столом в углу сгорбился пожилой гефрайтер с длинными черными нарукавниками поверх мундира. На наше появление они никак не отреагировали, продолжая что–то аккуратно писать в толстых тетрадях с разлинованными страницами.

— Добрый день! — поздоровался я, чтобы привлечь их внимание, но фрицы даже не подняли головы. Тогда я «выложил на стол главный козырь»: — Оберфельдфебель Мюллер велел нам встать на постой до утра.

Только тогда гефрайтер оторвался от выписывания закорючек и поднял на меня глаза.

— И что такого вы, оберфенрих, сделали старине Мюллеру, раз он решил проявить несвойственное ему гостеприимство? — с иронией спросил канцелярист. — Он вроде бы мальчиками не интересуется, хотя… может я уже отстал от жизни.

— Всего лишь проявил вежливость, господин гефрайтер! — честно признался я, слегка опуская подбородок в подобии поклона — эта канцелярская крыса явно страдал от недостатка внимания к своей персоне — ничего страшного, «прогнусь» еще раз, раз так нужно для дела, с меня не убудет.

— Вежливый, значит… — скривил губы канцелярист, рассматривая меня с головы до ног, как невиданная зверушку. — Да, похоже на то… Ладно, будет вам постой!

Он полез в ящик стола и вытащил оттуда какие–то бумажки.

— Это два талона на ужин в солдатской столовой. Она находится в подвале, левый коридор. Кормят до семи, не проспите. А вот бланки для размещения. Как вас зовут, оберфенрих?

— Я Фридрих Браун, десятая моторизованная. А это мой водитель унтер–офицер Келлер.

Гефрайтер быстро записал наши имена на бланках и протянул бумажки мне.

— Чтобы не болтались в штабе до ужина, я выписал вам пропуска на выход в город. Но к шести вечера вы должны быть здесь, иначе охрана не пропустит, — сказал канцелярист. — В городе все равно ничего смотреть — населения почти нет, большинство сбежало на восток еще до нашего наступления. Доступных девочек вы здесь точно не найдете — лучше даже не начинать. И будьте осторожны — в развалинах до сих пор прячутся недобитые русские солдаты.

— Мы это уже поняли, господин гефрайтер, нас обстреляли по дороге сюда. Мне чуть башку не отстрелили! — вдруг сказал Петя, превосходно имитируя мягкий, «мямлящий» швабский акцент. Ого, за те три месяца, что мы не виделись, сержант заметно прогрессировал в овладении языком противника.

— Ну, значит вы уже «ученые», на рожон не полезете! — сказал канцелярист. — Откуда ты родом, сынок?