Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ) - Гросов Виктор - Страница 34

Началась настоящая, бессмысленная и беспощадная попойка. Мы пили, ели, говорили, перебивая друг друга. О чем? Да обо всем.

О женщинах: Лунин, размахивая вилкой с насаженной устрицей, живописал ухаживания за французской актрисой, которой подарил живого медведя на цепи. Медведь сожрал любимую болонку актрисы, а мы хохотали так, что сводило живот.

О политике: костерили Наполеона, называя корсиканским выскочкой, до хрипоты спорили, кто лучше — осторожный Кутузов или горячий Багратион. Толстой, макая палец в вино, чертил на скатерти планы сражений.

— Знаешь, мастер, — говорил Лунин, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Дуэль — это ведь как танец. Шаг, выстрел, поклон. Главное — не наступить партнеру на ногу раньше времени. Искусство!

— А мы наступили, — ржал Толстой, вытирая губы салфеткой. — На обе сразу! И еще на голову!

Я пил наравне с ними. Человек из двадцать первого века, привыкший к контролю, отпустил вожжи. Забыв, что я ювелир и попаданец, я превратился в простого человека, который сидит с товарищами, пьет и радуется тому, что все живы.

Следом начали мериться ранами. Лунин, оттянум полоску ткани, доказывал, что шрам на щеке украшает мужчину больше, чем дырка в плече — его видно всем дамам.

— Поцелуй меня в щеку, Федя! — орал он, подставляя окровавленное лицо. — Проверь, не колется ли!

— Иди в болото! — отбивался Толстой, пытаясь попасть пробкой в графин. — Я тебе не девица!

К вечеру зал опустел. Приличная публика разъехалась, остались только мы, компания гусар за соседним столом да пара купцов, уронивших головы в салаты.

Мир вокруг поплыл. Лица друзей теряли четкость, голоса звучали глуше, словно из-под толщи воды, но на душе было легко. Я стал частью этого безумного, яркого и опасного времени.

Свечи в «Дюме», оплывая воском, превращали льняные скатерти в поле битвы, усеянное бесформенными лужами.

Голова тяжелым грузом легла на скрещенные руки. Мир вокруг, потеряв устойчивость, запустил тягучую карусель, вращающуюся с неотвратимостью мельничного жернова. Голоса Толстого и Лунина пробивались сквозь вату.

— Говорю тебе, Миша, — гремел Толстой, размахивая здоровой рукой и чудом не опрокидывая бутылку. — Артиллерия важна! Будь у нас под Аустерлицем пушки, как при Суворове, мы бы этого корсиканца… в бараний рог!

— Пушки — для математиков, — лениво парировал Лунин, пытаясь прикурить сигару от оплывшей свечи и раз за разом промахиваясь. — Сабля! Вот аргумент! Холодная сталь, горячая кровь и ветер в лицо! Вот где жизнь!

Тактика кавалерийских атак, превосходство французского коньяка над армянским, парадокс любви женщин к гусарам при браках со штатскими — их пьяная философия казалась сейчас вершиной мудрости.

Сознание, капитулируя перед парами алкоголя, медленно гасло. Впервые эти годы контроль был потерян, и тело мстило за эту слабость свинцовой тяжестью конечностей и тонким, назойливым звоном в ушах. Я перебрал. Фатально перебрал.

Попытка встать закончилась грохотом — стул, царапая паркет, отлетел назад.

— Куда⁈ — взревел Толстой. Его хватка на моем рукаве оставалась железной, несмотря на ранение. — Сидеть! Мы еще цыган не звали! Медведя не поили!

— Не могу, — чужой, непослушный язык с трудом ворочался во рту, коверкая слова. — Домой. Дела. Свет…

— Какой к дьяволу свет? — изумился Лунин, фокусируя на мне мутный взгляд. — Ночь на дворе! Темно, как у… кхм. Спи, мастер!

Рывком освободив рукав, я шагнул в пустоту — пол предательски ушел из-под ног.

— Ваня! — зов ушел в пространство, последняя надежда на ангела-хранителя в армяке.

Дверь распахнулась, явив Ивана. Видимо стоял на стреме. Окинув мизансцену взглядом опытного санитара, он всё понял без слов и, подхватив меня под локоть, не дал встретиться с паркетом. Рука его была твердой.

— Домой, — кивнул я, цепляясь за него как за якорь. — Спаси меня, Ваня. Увези от этих… героев.

Толстой, попытавшись встать, пошатнулся, скривился от боли в плече и сел обратно в кресло.

— Слабак! — понеслось мне вслед, но злости в голосе не было. — Ремесленник! Гусары не сдаются!

— Оставь его, Федя, — примирительно буркнул Лунин, обновляя бокал. — Пусть едет. Ему там камни пилить. А нам… нам еще цыган слушать.

Улица встретила ударом холодного воздуха, который, вопреки ожиданиям, не отрезвил, а окончательно сбил с ног. Земля ушла из-под сапог, небо качнулось, и я повис на руке Ивана тряпичной куклой.

Внутри кареты, упав на мягкое сиденье, я оказался отрезанным от мира захлопнувшейся дверцей. Все кружилось.

Я только видел вопросительную физиономию Вани.

Там был вопрос: «Куда едем, Григорий Пантелеич?»

Попытка сосредоточиться провалилась. Куда?

В затуманенном мозгу вспыхивали обрывки: лес, забор, склады, холод лаборатории. Всё это казалось далеким, чужим, ледяным. И вдруг — другой образ. Тепло. Уют. Аромат ирисов и старых книг. Тихий голос, понимающий без слов. Элен. Единственная гавань в этом шторме. Желание оказаться рядом, просто уткнуться в ее плечо, перекрыло всё.

Мысли сбились в плотный, неразделимый клубок. Элен, тепло, дом, где ждут — в пьяном сознании эти координаты слились в одну точку.

— К Элен? — шепот сорвался с губ сам собой. — Не… Домой…

Нужно в поместье, к Элен в таком виде не хочу.

Ваня хмыкнул.

Стук колес по мостовой превратился в колыбельную. Тук-тук, тук-тук. Липкая, пьяная дрема утянула меня на дно. Снился бесконечный темный лес и огонек впереди. Там ждали. Там было безопасно.

Время исчезло. Десять минут или час — дорога стала бесконечным потоком тряски и поворотов.

— Приехали.

Дверца открылась, выпуская меня в реальность. Ноги отказали, но сильные руки снова подхватили тело.

— Осторожно, барин, ступенька…

Подъем вверх. Камень под ногами, перила. Конечно, это крыльцо моей усадьбы. Знакомый холод камня, родной скрип двери.

— Свои, — буркнул голос. — Барин устал. Принимайте.

— Проходите… Тише вы…

Коридор, где шаги тонули в коврах. «Странно, — вялая мысль с трудом пробилась сквозь туман. — Когда я успел постелить ковры? Вроде голый пол был… Варвара, наверное. Заботливая…»

Лестница. Вверх. Перила гладкие, теплые, полированные, совсем не похожие на мои дубовые. Но анализ ситуации был сейчас недоступной роскошью.

— Сюда… Осторожнее…

Темнота комнаты. Меня уложили на что-то мягкое, обволакивающее. Кто-то снял сапоги, расстегнул давящий ворот сюртука, развязал шейный платок.

— Спи, барин. Утро вечера мудренее.

Я провалился в высокие пуховые подушки.

Вместо привычной пыли, дерева и крахмала Анисьи ноздри щекотал сладкий, цветочный дух. Лаванда? Ирис?

Анисья расстаралась. Улыбка тронула губы уже на границе сна. Подушки надушила. Молодец баба. Уют наводит.

Дома. В крепости. В безопасности. Здесь никто не тронет — ни дуэлянты, ни Аракчеев, ни Боттом. Только мягкая постель и темнота, принявшая в свои объятия.

Завтра разберусь с заказами. Это мелькнула последняя искра сознания. — А сейчас — спать.

И чернота сомкнулась.

Сон был вязкий. Ни сновидений, ни мыслей, ни ощущений — только спасительное небытие, растворившее в себе дуэль, вино и тревоги безумного дня. Однако в эту блаженную темноту начало просачиваться нечто чужеродное. Настойчивое.

Плечо трясли — осторожно и требовательно, словно пытаясь вытащить с того света.

— Григорий… Очнись.

Отмахнуться от назойливого раздражителя удалось лишь гримасой — рука не слушалась. Голова гудела, словно внутри звонили в набат все колокола Петербурга, виски ломило, а во рту пересохло до скрипа. Распухший, шершавый язык едва ворочался. Ощущение было такое, будто тело пропустили через жернова мельницы, а напоследок еще и потоптались сверху армейскими сапогами.

— М-м-м… — стон вырвался сам собой. — Анисья, уйди… Воды… И зашторь окно…

— Какая Анисья? Григорий, открой глаза!

Голос принадлежал не Анисье. Слишком низкий, слишком мелодичный и пугающе тревожный. Да и пахло не хлебом и деревом усадьбы, а сложным, дорогим ароматом ирисов и сандала, пробивавшимся даже сквозь густое облако винного перегара.