Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ) - Гросов Виктор - Страница 39

Екатерина принимала поздравления с тонкой улыбкой. Намек явно был понят.

Я просканировал взглядом ее прическу.

Пусто.

В волосах сверкали бриллианты — старая, проверенная фамильная диадема. Скучная. Мой технический шедевр, остался лежать в бархатном гробу футляра.

Глухое разочарование царапнуло изнутри. Расчет строился на другом. Зная ее дерзость, я ожидал немедленной демонстрации. Выход в круг, вспышка «живой крови» в камнях, всеобщий вздох изумления. Мой триумф и минута славы моего ювелирного дома.

Вместо этого результат бессонных ночей и ювелирных нервов пылился в темноте шкатулок.

— Я, признаться, ждал фейерверка, — констатировал Толстой, экономно пригубив шампанское. — А судя по её лицу в церкви, ты вручил ей как минимум ключи от рая.

— Я вручил ей бурю, Федор Иванович, — тихо ответил я, не сводя глаз с танцующих.

Я вкратце описал заказ «Тверских регалий». Граф присвистнул, оценив сложность.

— Сильно, однако.

Взгляд его уперся в вальсирующую пару.

— Она не надела её по одной простой причине. Катишь умнее нас с тобой. Взгляни на Георга. Сейчас она играет роль покорной жены, тени своего мужа. Твоя диадема уничтожила бы этот хрупкий баланс. Слишком агрессивно. Слишком ярко. Надев её, она окончательно превратила бы принца в мебель на собственном празднике. А правила игры она, при всем своем нраве, чтит. Зачем бить лежачего, если этот лежачий — твой супруг?

Я задумался. Екатерина оставила подарок в коробке не из пренебрежения. Напротив, она присвоила ему слишком высокий статус.

Это оружие, его не носят на балы ради хвастовства. Его расчехляют перед боем.

В голове начала складываться общая картина. Тверь. Въезд нового генерал-губернатора. Провинция, готовая пасть ниц перед столичными гостями. И тут появляется владычица. В короне, горящей огнем. С жезлом-веером, на котором выгравирована карта её владений.

Это будет манифест, декларация власти.

Она приберегла мой подарок для личного бенефиса, для момента, когда сцена будет принадлежать только ей, без брата-императора и мужа-тени.

Умно. Расчетливо. По-царски.

Однако мастеру внутри меня от этого было не легче. Мне требовалась сатисфакция здесь и сейчас. А приходилось сжимать набалдашник трости в тени портьеры.

— Терпение, мой друг, — тяжелая ладонь Толстого легла мне на плечо. — Твой час пробьет. Когда из Твери потянутся гонцы с легендами о «чуде», Петербург локти себе изгрызет.

— Надеюсь, — вздохнул я. — Ждать — самое трудоемкое ремесло.

— Зато барыши самые высокие, — усмехнулся граф. — Идем, промочим горло. Вон тот лакей с подносом явно скучает без дела.

Мы двинулись сквозь толпу, разрезая потоки шелка и бархата. Светское общество функционировало как механизм: переваривало новости, генерировало сплетни, формировало альянсы. Я был частью этой системы и одновременно — инородным телом.

Взгляд скользнул по люстре, заливающей зал светом. Моя лампа Арганда в лаборатории давала более живой луч.

Внезапно захотелось домой. В мою «нору». К чертежам, к запаху масла и металла.

Увы, протокол диктовал свои условия. Приходилось продолжать играть роль успешного придворного ювелира: улыбаться, кланяться и ждать. Ждать, когда запущенный моими руками исторический маховик совершит новый оборот.

Вечер окончательно сдал позиции ночи, но бал только набирал обороты. Имя «Саламандра» уже зажило собственной жизнью, опережая своего носителя. Я превратился в местную достопримечательность, живой экспонат, к которому полагалось приблизиться, чтобы подтвердить свой статус осведомленного придворного.

Людской поток разрезал Арман де Коленкур. Французский посол двигался сквозь толпу с грацией сытой акулы, почуявшей кровь. Расшитый золотом мундир сидел идеально.

— Мэтр, — обозначив легкий поклон, он растянул губы в улыбке, больше похожей на дипломатический оскал. — Отрадно видеть вас в добром здравии. После нашей последней… дегустации я опасался, что петербургский климат окажется для вас фатальным.

— Климат здесь суровый, ваша светлость, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Спасает закалка и привычка к резким перепадам температур.

Коленкур чуть прищурился. В памяти посла явно всплыло унижение с «дрянным вином» и мой отказ. Он наверняка знал, что мне известна его роль в обыске. Воздух между нами наэлектризовался.

— Надеюсь, ваше новое творение для Великой княжны столь же… неожиданно, как и «Зеркало» для Жозефины? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Искусство обязано волновать.

— Безусловно. Что ж, удачи вам, мэтр. В России фортуна капризна. Особенно к тем, кто пренебрегает правилами игры.

Оставив шлейф дорогого одеколона и растворился в толпе. Странная ситуация с Коленкуром. Я много раз прокручивал в голове тот день, но все время приходил к одной и той же мысли, что поступил правильно. Нужно четко обозначить свою позицию. А в шпионские игры пусть играют другие.

Не успел я перевести дух, как позицию занял Петр Вяземский. Юный повеса, одетый с иголочки, смотрел на меня с легким высокомерием — поражение в салоне Волконской все еще жгло его самолюбие.

— Мастер, — бросил он небрежно, поигрывая лайковыми перчатками. — Вижу, вы теперь вхожи в лучшие дома. Мои поздравления. Главное, чтобы успех не вскружил голову, падать с высоты больно.

— Высота меня не пугает, — спокойно парировал я.

Вяземский, скривив губы, хмыкнул и удалился, не удостоив меня более ни словом. Золотой мальчик. Жизнь еще не успела объяснить ему разницу между паркетом и реальной землей.

А через минут десять мимо проходил Василий Жуковский. Поэт выглядел задумчивым, словно инородное тело на этом празднике тщеславия. Я его успел окликнуть.

— Шумно здесь, — тихо произнес он, пожимая мне руку. — Слишком много блеска, слишком мало души. Как ваша мастерская? Все собираюсь нанести визит.

— Я переехал в поместье. Заезжайте, Василий Андреевич. Там тихо. И свет там настоящий.

Жуковский махнул головой и ушел, его позвала какая-то дама.

Однако истинным испытанием нервной системы стало появление князя Оболенского. Мой «первый благодетель» материализовался из толпы, окутанный облаком винных паров и запредельного самодовольства. Красный, громкий, невыносимый.

— Григорий! — его рев заставил вздрогнуть даже вышколенных лакеев. — Друг мой! А я всем твержу: это мой человек! Моя находка!

Тяжелые ладони опустились мне на плечи. Князь демонстрировал окружающим права на «гения» с бесцеремонностью базарного торговца. На его пальце сверкала моя работа — кольцо с камнем моей огранки.

— Видите? — он сунул руку под нос проходившему мимо генералу. — Работа Саламандры! Мой заказ! Первый! Единственный экземпляр!

Человек, недавно унижавший меня, шантажировавший Анисью и писавший ядовитые письма, теперь монетизировал наше знакомство.

— Рад видеть вас, князь, — сухо произнес я, освобождаясь от объятий.

— Ну что ты, что ты! К чему эта скромность? Мы же свои люди!

Подмигнув, он поплыл дальше — искать новые свободные уши.

Внезапно гул в зале стих. Море фраков и мундиров расступилось, пропуская чету Юсуповых.

Князь шел, опираясь на трость. Рядом, сверкая жемчугами, плыла княгиня. Остановка этой пары прямо передо мной произвела эффект разорвавшейся бомбы.

— Мастер, — кивок князя был полон уважения, которое невозможно купить. — Рад видеть. Надеюсь, мой лев не забыт?

— Я работаю над механикой, Ваше Сиятельство, — ответил я в поклоне, игнорируя шепот за спиной. — Задача нетривиальная. Лев должен быть живым, а не куклой. Ищу техническое решение.

— Это хорошо. Не торопитесь. Мне нужно чудо, а не поделка.

Княгиня подарила мне теплую улыбку.

— Как ваш ученик? Успокоился?

— Да, княгиня. Вашими молитвами.

— Прекрасно. Талант требует бережного отношения. Заезжайте к нам.

Они проследовали дальше, оставив меня в эпицентре всеобщего внимания. Теперь взгляды окружающих сменились с любопытных на откровенно завистливые.