Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ) - Гросов Виктор - Страница 49

— Зачем Коленкур прислал мне тьму? — повторила она. — Неужели это намек на траур?

Война не щадит императоров. Шальная пуля, ядро, болотная лихорадка… Смерть всегда дышала ему в затылок. Неужели этот черный глаз — вестник конца?

Но логика вступила в бой с суеверным ужасом. Коленкур — карьерист до мозга костей, царедворец, дрожащий за свое место. Отправить Императрице проклятие, рискуя головой и положением? Немыслимо.

— Нет, Клер. — Голос Жозефины окреп, хотя внутри все еще дрожала от страха. — Посол не самоубийца. Он назвал это «Зеркалом Судьбы». Инструментом истины. Возможно, истина и должна рождаться из тьмы.

Пальцы в тонкой лайке коснулись золотого обода. Металл хранил тепло майского солнца, но сам камень дышал могильным холодом. Тяжесть предмета оказалась обманчивой.

Стоило поднести его к лицу, как из антрацитовой глубины глянул призрак. Бледная кожа, испуг, застывший в расширенных зрачках, и беспощадная сетка морщин, которую обычное зеркало порой милосердно скрадывало. В черной воде камня, отражалась увядающая женщина, проигрывающая войну со временем. Красота осыпалась, как лепестки тех самых роз в саду, и вместе с ней уходила любовь Бонапарта.

Жозефина резко опустила руку.

— Записка, — Клер подняла с ковра выпавший клочок бумаги.

Никаких вензелей, никакой гербовой пышности. Почерк чужой — резкий, угловатый, летящий.

«Свет рождает тень, но и тень хранит свет. Поймайте луч солнца, Ваше Величество. И вы увидите того, кто всегда с вами, пока светит солнце».

— Поймать луч… — задумчиво повторила она. — Больше похоже на эксперимент, чем на гадание.

Солнце, клонившееся к закату, висело над кронами парка, заливая будуар янтарным медом. Пылинки танцевали в косых столбах света, пробивающихся сквозь окна.

— Зашторь окна, Клер. Оставь только щель.

— Мадам?

— Я сказала.

Бархат портьер отсек внешний мир, погрузив будуар в полумрак. Лишь узкое лезвие света, яркое и плотное, прорезало комнату, упираясь в светлый гобелен на стене.

Жозефина шагнула к этому лучу. Сердце сбилось с ритма, возвращая ее в детство, в ночи святочных гаданий. Что покажет русский обсидиан? Будущее? Или одиночество?

Черная поверхность перехватила поток света.

Поначалу ничего не происходило. Просто яркий, слепящий зайчик метнулся по потолку, скользнул по лепнине, не находя покоя.

— Пустышка, — выдохнула Клер с разочарованием и облегчением. — Просто полированный камень.

Жозефина медленно поворачивала тяжелый диск, нащупывая нужный угол атаки, словно артиллерист наводит прицел. «Поймайте луч», так написал мастер.

И вдруг бесформенное пятно на стене дрогнуло.

Свет перестал быть хаотичным. Он начал структурироваться, сжиматься и растягиваться, повинуясь невидимой огранке камня. Неровности поверхности, незаметные глазу, начали преломлять лучи, формируя сложнейший узор. Черный камень заработал.

Линии света изгибались, сплетаясь в узор, наливаясь четкостью и объемом. На стене проступал рисунок, сотканный из чистого сияния, невозможный, живой.

Жозефина забыла, как дышать. Узор сложился в образ, от которого сердце билось все чаще и чаще.

Аморфное пятно на гобелене сжалось, налилось. Световые лучи, преломленные сложнейшей микрорельефной гравировкой, нарисовали профиль, узнаваемый каждым солдатом Европы.

Наполеон.

Римский цезарь в лавровом венке, но не застывший в мертвой бронзе, а живой, вибрирующий, сотканный из чистой энергии солнца. Казалось, он вот-вот повернет голову, и этот взгляд испепелит или наградит.

— Боже… — рука Жозефины сама легла на грудь, пытаясь унять колотившееся сердце. — Чудо…

Страх, сковывавший легкие, испарился, выжженный этим сиянием. Черный обсидиан, пугавший могильным холодом, оказался сосудом для света. «Пока светит солнце…». Русский мастер не солгал. Он подарил ей надежду.

— Клер! — голос Императрицы зазвенел. — Ленорман ко мне. Сию минуту.

Десять минут спустя тяжелые двери отворились. Мария Анна Ленорман вошла в будуар так, как входила в историю — уверенно, тяжело, неся перед собой свою тучную фигуру и репутацию главной сивиллы Парижа. Ее взгляд привык видеть то, что скрыто за парадными мундирами и корсетами. Но Жозефина верила ей безоговорочно: именно эта женщина предрекла корону вдове казненного генерала, когда весь мир сходил с ума в революционном огне.

— Смотри, Мария. — Императрица указала на стену дрожащей от возбуждения рукой. — Читай.

Ленорман приблизилась. Ее взгляд уперся в световую проекцию. Ее лицо дрогнуло.

— Император… — выдохнула она. — Сотканный из света. Сильный знак, Ваше Величество. Солнце на его стороне. Его зенит еще не пройден.

— Значит, развода не будет? — Жозефина подалась вперед, жадно ловя каждое слово. — Мы останемся вместе?

Гадалка не ответила. Она посмотрела на черный диск, поймавший луч. Ее рука зависла над обсидианом, не касаясь поверхности, словно ощупывая. Ее пальцы скрючились, как от ожога.

— Свет чист, — голос Ленорман звучал так, будто доносился со дна колодца. — Но тень…

Она подняла тяжелые веки на хозяйку Мальмезона.

— Чья это работа?

— Русский мастер. Саламандра.

— Саламандра… — Ленорман покачала головой, пробуя слово на вкус. — Дух огня, живущий в пламени. Опасное имя.

Она прикрыла глаза, втягивая носом воздух.

— Этот человек… Он не служит никому, кроме своего ремесла. Но его ремесло стоит на грани. Одной рукой он дарит свет, другой — нет.

— Окстись, Мария! — Жозефина побледнела. — Он всего лишь ювелир. Создатель дорогих игрушек.

— Игрушки бывают разными, мадам. Бойтесь его даров. Они могут оказаться острее стилетов. Он держит нить, что тянется прямиком к сердцу Императора.

— Довольно! — оборвала ее Жозефина. — Я не желаю слушать этот бред. Это добрый знак. Коленкур прислал его как утешение!

— Коленкур — дипломат, он видит только бумаги.

Ленорман прищурилась.

— Задобрите его. Если этот мастер способен заключать солнце в камень, он слишком силен, чтобы гулять на воле. Сделайте его другом. Или врагом, запертым в золотой клетке. Но не упускайте из виду. Это лишняя карта в колоде.

Гадалка удалилась. Она умела пользоваться паранойей своей клиентки. Это ее хлеб.

Жозефина осталась одна. Она вновь взглянула на профиль Наполеона. Он все так же сиял на стене, но теперь в этом совершенстве чудилось нечто мрачное.

Императрица выхватила лист с личным вензелем. Перо заскрипело по бумаге, оставляя резкие, быстрые росчерки.

«Мастер Саламандра. Ваш дар тронул мое сердце. Вы сотворили невозможное…»

Слова благодарности лились на бумагу. Нужно обезвредить угрозу. Нужно купить лояльность.

Из потайного ящика шкатулки она извлекла бархатный футляр. Золотая медаль «За покровительство искусствам». Тяжелый кругляш с профилем Бонапарта.

— Пусть это будет авансом, — решила она. — Золото успокаивает амбиции.

Медаль скользнула в пакет с письмом.

Второй лист был тонким, полупрозрачным — для дипломатических депеш. Перо теперь двигалось иначе: отрывисто, без витиеватых комплиментов.

«Коленкур. Этот мастер опасен. Держите его на виду. Знайте каждый его вдох. И, при первой возможности… доставьте его в Париж. Здесь, под моим надзором, его талант послужит Франции. А если он откажется… Сделайте так, чтобы он не смог навредить Империи».

Личная печать впечаталась в сургуч, навсегда закрывая тему.

— Клер!

Наперсница возникла на пороге мгновенно.

— Передай это курьеру. Пусть скачет обратно. Сию минуту.

— Но он едва держится на ногах, мадам! И лошади загнанны…

— Дать свежих лошадей. Это вопрос государственной важности.

Час спустя двор Мальмезона огласился дробным стуком копыт. Новый гонец растворился в ночи, увозя в седельной сумке две судьбы. Одну — смазанную лестью и золотом. Другую — подписанную страхом.

Жозефина стояла у окна, глядя в темноту парка. Солнце село, и профиль Наполеона на стене погас, вернувшись в небытие.