Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 27

Митрополит Амвросий медленно перебирал четки.

— Это… дерзко, мастер. Чрезвычайно дерзко. — Он перевел взгляд на самого пожилого из монахов. — Отец Филарет, усматриваете ли вы в этом отступление от канона?

Старец медленно поднял голову. Его выцветшие глаза буравили меня насквозь.

— Усматриваю в этом великое искушение, — проскрипел он. — Театральщина. Она способна увлечь ум, отвратив его от молитвы сердечной, превратив таинство в балаган.

Я еле сдержал себя от возгласа, но старец не закончил.

— Тем не менее… — он многозначительно разглаживал бороду. — Вижу я в этом и великую силу. Ежели сей свет заставит хотя бы одну заблудшую душу, погрязшую в мирской грязи, поднять взор горе́ и ужаснуться или возрадоваться — быть может, это дело достойное.

Митрополит тяжело махнул головой, будто она внезапно налилась свинцом. Амвросий повернулся ко мне.

— Какова же… цена сего великолепия, мастер Григорий? — голос владыки прозвучал потерял прежнюю начальственную звонкость. — И какой срок вы полагаете для исполнения, дабы мы могли узреть это воочию?

Самый важный рубеж остался позади. Богословие уступило место коммерции, а чудеса — смете. Я поудобнее перехватил трость, поглаживая большим пальцем голову саламандры.

Магия закончилась. Теперь передо мной сидел руководитель огромной организации, которой предложили рискованный проект. Амвросий откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Чудеса — товар штучный, мастер Григорий, — произнес он, его тон стал деловитее. — Однако храм — сложный механизм, живущий по уставу веков. Службы идут ежедневно, паломники текут рекой. Как вы намерены вживлять свои шестеренки и трубы в живое тело собора, не пустив ему кровь? Не превратится ли Лавра в строительную яму?

Этот вопрос читался в его прищуре еще минуту назад, так что рука моя уже нырнула в недра саквояжа. На полированную столешницу, потеснив макет, лег рулон — стратегическая карта предстоящей битвы за люмены. Ватман с шелестом развернулся, являя миру сложную сетку графиков. Для них это было очередным новшеством.

— Опасения ваши мне понятны и близки, Ваше Высокопреосвященство. — Я прижал углы чертежа набалдашником трости. — Мы не варвары, чтобы рубить с плеча. Мы будем вживлять новые детали, не останавливая службу Собора ни на секунду.

Палец заскользил по временной шкале, разбитой на цветные сектора.

— Проект разделен на четыре части, каждая из которых изолирована от богослужебного ритма. Фаза первая: Подготовка. Срок — два месяца. Вся «грязная» инженерия уйдет в подполье и на чердаки. В сырых подвалах встанут насосы, под стропилами протянутся магистрали. Для прихожан это останется тайной — ни звука, ни пылинки в молельном зале. Параллельно в моей усадьбе закипит работа над «сердцем» системы — оптическими узлами.

Отец-казначей, до сего момента напоминавший восковую фигуру, ожил и подался вперед. Его острый нос почти касался бумаги, вынюхивая подвох.

— Часть вторая: Один месяц. — Я перевел палец дальше. — Улучшение вентиляционных шахт. Чтобы вернуть храму дыхание, нам придется поработать трубочистами. Но, — я поднял руку, предвосхищая вопрос, — исключительно под покровом ночи. С рассветом рабочие будут исчезать.

Я покосился на митрополита. Он внимательно слушал.

— Фаза третья: Два месяца. Самый деликатный этап. Придется вскрыть кладку в ряде колонн для прокладки маслопроводов. Днем шрамы на теле собора будут скрыты фальш-панелями, расписанными под мрамор столь искусно, что вы сами не отличите их от камня. Верующие будут молиться, даже не подозревая, что за тонкой перегородкой, ведутся строительные работы.

Старцы слушали, затаив дыхание.

— И финал: Пробуждение. Один месяц. Юстировка зеркал, настройка фокуса линз. И главное — подготовка кадров. Мне нужен будет толковый послушник, с ясным умом и твердой рукой, которого я обучу искусству световой партитуры. Он станет первым в истории оператором божественного света.

Я замолчал, давая им время переварить масштаб замысла. На столе лежал приговор старому укладу.

— Шесть месяцев… — задумчиво протянул Митрополит, постукивая четками по подлокотнику. — Вы готовы поручится своим именем за результат?

— При должном обеспечении ресурсами — готов поставить и голову, — ответил я, не моргнув.

Митрополиту ответ понравился.

Настала минута славы отца эконома. Выхватив из моих рук смету, он впился в итоговую строку так, словно увидел там дату собственного Страшного суда. Очки запотели, дрожащая рука с платком метнулась к переносице, но даже протертые линзы не изменили цифры.

— Помилуйте, Владыка! — голос казначея сорвался на фальцет, а лицо приобрело оттенок несвежей свеклы. — Это же… это грабеж средь бела дня! Цифры совершенно вавилонские! За такую сумму можно не то что осветить собор, а возвести новый скит, да еще и с колокольней в придачу!

Он тыкал унизанным перстнями пальцем в строки, будто пытаясь проткнуть их насквозь.

— Медь красная — сотни пудов! Зачем столько? Стекло оптическое, богемское! Почему не наше? А жалование мастеровым? Да этот мастер нас по миру пустит, в одних подрясниках останемся!

Началось. Классическая песнь о бюджетном дефиците. Нужно было пресечь эту истерику, переведя разговор из плоскости трат в плоскость вечных ценностей.

— Отец эконом, — я картинно вздохнул. — Когда вы заказываете оклад для чудотворной иконы, вы берете дешевый металл или чистое серебро?

Казначей поперхнулся воздухом, не найдя, что возразить.

— Трубы — это жилы и вены храма. Гнилые вены — мертвый организм. Медь, которую я заложил в список, переживет и нас, и наших внуков. Ржавчина ей не страшна. Или вы хотите через пять лет вскрывать полы и менять прогнившее железо, снова устраивая разгром? Скупой платит дважды, отец святой, а в строительстве — трижды.

Я чуть наклонил голову.

— Богемское стекло? А вы желаете, чтобы линза весом в два пуда, висящая над головой Государя Императора, треснула от нагрева и сверзилась вниз? Или чтобы свет был мутным, как в бане? Качество стоит денег. Очищенное масло не дает копоти — вы сэкономите на восстановлении фресок такие суммы, что этот список покажется вам милостыней нищему.

Положив ладонь поверх сметы, я посмотрел на митрополита.

— Здесь нет ни гроша «воздуха». Каждый рубль — это вклад в величие Лавры и безопасность паствы. Я не торговец с базара, я ювелир. И готов отчитаться за каждый гвоздь.

Амвросий медленно поднял руку. Жест оборвал готовое сорваться с губ казначея очередное возражение. В кабинете стало тихо. Митрополит перевел взгляд на темный лик Спасителя в красном углу, словно ища там совета, а затем вновь посмотрел на меня, на его лице исчезли сомнения. Он увидел то, что я и хотел показать: памятник, след в истории, который не сотрется веками. Тщеславие — рычаг, способный перевернуть мир, если найти точку опоры.

— Действуйте, мастер, — произнес он. — Средства будут изысканы. Лавра не обеднеет ради дела такой важности.

Он поднялся во весь рост, давая понять, что аудиенция окончена. Я склонил голову, опираясь на трость.

— Но помните, Григорий: спрос будет строгим. Вы отвечаете не только перед казной, но и перед Богом.

— Храм засияет, Владыка. — Я выпрямился. — Слово мастера.

Обратный путь из Лавры превратился в смазанное пятно за окном кареты. Рессоры жалобно скрипели на ухабах. Внутри, заглушая шум колес, гудела адреналиновая эйфория победителя. В моем саквояже лежал контракт, карт-бланш на перестройку реальности. Бюджет, сопоставимый с годовым доходом небольшого европейского княжества, и, что важнее, — право вписать свое имя в историю архитектуры золотыми буквами. Пока карета отсчитывала версты до Петербурга, в голове проворачивались невидимые шестерни, поднимались гидравлические поршни и вспыхивали рукотворные звезды под церковными сводами.

Едва переступив порог, я отправил Прошку, чтобы тот позвал мою команду из ювелирного дома в поместье. Через час гостиная превратилась в оперативный штаб. Илья, Степан и Иван Петрович Кулибин, ловили каждое слово. Озвученные цифры бюджета произвели должный эффект. Степа, осознав масштаб свалившегося на нас счастья (и каторжного труда), крякнул и с остервенением вытер огромную ладонь о штанину, будто уже чувствовал рукоять кувалды.