Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 3

Горькая, ядовитая обида поднялась к горлу.

Поворот ключа в замке несессера и регалии укрыты до срока.

Огромное ложе под балдахином перестало напоминать эшафот, превратившись в бивуак воина перед сражением. С задутыми свечами комната погрузилась в уютную тьму. За окном шумела Волга, неся воды к морю. Ее река. Прохлада простыней успокаивала.

Тверь — это ее крепость. И у нее есть корона, пусть невидимая для других, но зато настоящая.

Она закрыла глаза. Перед ее внутренним взором возник образ. Не мужа, который спал в соседней комнате. Да и не брата, который предал ее амбиции.

Екатерина увидела мастера, его спокойный, ироничный взгляд, руки, создающие чудо из ничего.

«Будь он герцогом… — подумала она, и губы ее тронула мечтательная улыбка. — Или хотя бы генералом… Такого мужчину я бы взяла в мужья. Сама и без спроса. Он бы понял. Он бы не стал читать мне морали. Он бы помогал мне властвовать».

Эта мысль была дерзкой, сладкой.

«Спасибо, Саламандра», — подумала она, закрывая глаза.

Глава 2

Двор разил преисподней, в которой черти, наплевав на котлы, взялись гнать самогон. Едкая смесь спиртовых паров, гари и раскаленного масла вгрызалась в ноздри, выжимая слезу. Тусклый свет фонарей выхватывал из полумрака угловатые очертания чего-то большого и приземистого.

Точно не карета. Слишком много железа, слишком много рычагов, торчащих во все стороны, словно ломаные конечности насекомого.

Подойдя к творению, Кулибин положил ладонь, поглаживая с нежностью.

— Вот, Григорий, — прошептал он, не сводя глаз со своего творения. — Твои чертежи, твои расчеты. А работа — моя. Железо и медь, в которые я вдохнул жизнь.

Мои пальцы рефлекторно сжали серебряную саламандру на рукояти трости.

Передо мной громоздился жуткий гибрид самопрялки, кузнечного молота и алхимического куба.

Основой служила грубая деревянная рама на трех колесах — два массивных сзади, одно поменьше спереди, с рычагом вместо привычных оглобель. Однако сердце существа было металлическим. Сплетение медных трубок, стальных цилиндров и шестерен блестело, истекая маслом.

В центре конструкции, доминируя над всем, возвышался массивный цилиндр — вылитая мортирка, отлитая из бронзы. От него разбегались трубки, ведущие к странному баку, что опоясывал выхлопную трубу, а сбоку нависало тяжелое колесо-маховик, явно украденное с телеги и утяжеленное свинцовыми накладками.

Выглядело это дико. Нелепо. И в то же время — пугающе функционально.

— Что это? — вырвалось у меня, хотя мозг уже сложил картинку.

— Это «огненное сердце», — отозвался Кулибин. — Гляди.

Уперевшись ногами в землю, он ухватился обеими руками за изогнутую железную рукоять в передней части агрегата.

— Ну, с Богом! Не подведи, ирод!

Навалившись всем телом, механик провернул вал. Раз. Тяжело, с натугой, под аккомпанемент скрипящих суставов. Маховик неохотно сделал оборот, заставляя поршень внутри цилиндра со свистом втянуть воздух.

Два.

В недрах конструкции лязгнул металл, искра нашла контакт. Из короткого патрубка, торчащего сбоку, выплюнуло облачко сизого дыма.

Кулибин крякнул и, вложив остатки сил, дернул рукоять снова.

Чих-пых! Бах!

Монстр содрогнулся, словно от удара током, заставляя раму вибрировать.

И тут началось.

Тук-тук-тук-тук!

Ритм выровнялся, став частым и громким. Казалось, в лихорадке бьется гигантское механическое сердце, или табун лошадей проносится по брусчатке прямо здесь, в сарае. Маховик превратился в размытое пятно, а труба принялась плеваться дымом.

— Работает! — заорал Кулибин, пытаясь перекричать грохот. — Работает, чертяка!

Отскочив в сторону, он утер лоб рукавом, оставляя на лице черные разводы. Я же не мог отвести взгляд.

Это был взрыв. Серия взрывов, загнанных в стальную клетку и принужденных к каторжному труду. Поршень ходил ходуном, валы вращались, медные трубки дрожали от напряжения.

Подбежав ко мне, Кулибин принялся тыкать пальцем в узлы механизма, напоминая безумного профессора из дешевого комикса.

— Вот здесь — брюхо зверя! Медный бак. Видишь, он обмотан вокруг трубы, из которой дым валит? Это «самовар». Горячий выхлоп греет спирт. «Винный дух» закипает, превращается в пар. И эта смесь, сдобренная воздухом, идет вот сюда…

Палец уткнулся в толстую трубку, ведущую к цилиндру.

— Это смеситель! Просто: кипит — значит, едет!

Конструкция представляла собой бомбу замедленного действия. Бак с кипящим спиртом, греющийся от открытого огня выхлопа. Одно неверное движение, прогоревшая прокладка — и мы взлетим на воздух быстрее, чем я успею выругаться.

— А это — сердце! Цилиндр. Бронзовый, литой. Внутри ходит поршень. Кожаные манжеты, пропитанные ворванью — жиром тюленьим. Держат давление, как миленькие!

Поршень толкал шатун, шатун вращал коленчатый вал, а тот крутил маховик, по инерции заставляя весь этот адский оркестр играть до следующего взрыва.

— А теперь — самое главное! — Кулибин указал на странную коробочку сбоку. — Искра! Твоя идея!

На валу крепилась подкова магнита, пролетающая мимо катушки — медной проволоки в шелке, залитой сургучом.

— Магнит бежит, молния рождается! — пояснил изобретатель. — Бьет в свечу. А свеча — это просто медный стержень в слюде. Искра проскакивает — и ба-бах! Смесь горит!

Генератор. Магнето. В 1809 году. Из мусора, палок и гениальной интуиции. Похожий на то, что мы уже делали для гильоширной машины.

Глядя на агрегат, я отказывался верить глазам. Примитивный двигатель внутреннего сгорания. Он стучал и дымил.

Впрочем, проблемы были очевидны даже без инженерного образования. Цилиндр, покрытый медными пластинами-ребрами для отвода тепла, уже посинел от перегрева. От мотора веяло пеклом, как от открытой доменной печи.

— Греется? — спросил я, морщась от жара.

— Как печка! — весело подтвердил Кулибин. — Пять минут бежит, потом полчаса остывает. Иначе клинит поршень. Кожа горит, масло кипит. Воды бы ему… Но как ее удержать?

— А смазка?

— Капает самотеком из масленки. Вон, видишь?

Из банки с фитилем на вал сочилось черное, вонючее масло. Добрая половина его сгорала на раскаленном металле, добавляя смрада.

Внезапно задние колеса дрогнули. Они начали медленно проворачиваться. Сами. Монстр, лязгая осями, пополз вперед.

Проехав полметра и уперевшись в стену, колеса продолжили буксовать, швыряя комья земли в наши сапоги.

— Стой! — крикнул Кулибин, бросаясь к рычагу. — Стой, окаянный!

Кран подачи паров перекрылся, и грохот, сменившись недовольным шипением, стих. Маховик сделал еще несколько оборотов по инерции.

В наступившей тишине звенело в ушах.

Глядя на остывающий металл, на этот нелепый вонючий агрегат, я понимал, что по сути вижу перед собой похоронный звон по старому миру. Здесь, в грязном питерском сарае, русский механик собрал то, что должно было родиться через полвека.

Он приручил огонь.

— Ну как? — спросил Кулибин, вытирая руки ветошью. Его лицо было черным от копоти, зато глаза сияли ярче газовых фонарей. — Внушает?

— Внушает, Иван Петрович, — выдохнул я. — Это… это конец света.

— Начало, Григорий. Начало.

Моя рука зависла над медным цилиндром. От металла все еще шел жар.

Теперь моя жизнь, судьба Империи и, возможно, всего мира, пойдет по другой колее. Джинн вырвался из бутылки, а пах он жженым спиртом.

В темных глазницах соседних домов один за другим вспыхивали огни. Где-то истошно залаяла собака, подхваченная хором дворняг со всей улицы. Скрипнула рама, и ночной воздух прорезал недовольный вопль:

— Пожар, что ли? Или черти свадьбу играют?

Из темного провала арки вынырнул Ефимыч. В одной исподней рубахе и портах, начальник охраны выглядел бы комично, если бы не внушительный мушкетон, который он сжимал побелевшими пальцами. В глазах старика, прикипевших к дымящемуся агрегату, читался суеверный ужас, однако пост он не бросил.