Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 38

Я обвел взглядом присутствующих. Ламздорф злорадно усмехался — мол, «облажался ваш самовар». Но Николай смотрел в корень.

— Она слаба, потому что мала? — спросил он тихо.

— Именно, — я ударил тростью по рельсу. — Но представьте, Николай Павлович, машину размером с дом. С котлом, в котором можно сварить кита. С колесами выше вашего роста. Такая машина потянет тысячу солдат, пушки, горы хлеба и стали. Она не устанет, не заболеет, не испугается выстрелов.

Я повернулся к императрице, зная, что мои слова предназначаются ей.

— Россия огромна, Ваше Величество. Ее просторы — это и ее защита, и ее проклятие. Пока гонец скачет с востока империи, весть устаревает. Пока полк идет маршем к границе, война может закончиться. Грязь, снег, распутица — вот наши главные враги.

Я указал на черные полосы рельсов, уходящие в траву.

— Эти две полоски железа могут стянуть Империю в единый кулак.

Мария Федоровна медленно закрыла веер.

— Это… интересная мысль, мастер, — произнесла она задумчиво. — Весьма дорогая мысль, полагаю.

— Очень дорогая, — согласился я.

Николай слез с платформы. Он подошел к паровозу и, не боясь обжечься, провел пальцем по медному боку котла, оставляя след в копоти. Затем посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Вы дадите мне чертежи? — это была явно не просьба. — Я хочу понять, как увеличить давление. И как сделать так, чтобы колеса не скользили.

— Всё, что есть в моей голове — ваше, Ваше Высочество. Вот только изобретатель — Кулибин. Думаю, лучше у него спросить.

Ламздорф молчал. Он понял, что сегодня снова проиграл. Его воспитанники только что увидели мир, в котором не было места плац-парадам и шагистике. В этом мире правили пар и сталь.

— Урок окончен, — произнес я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Иван, гаси топку.

Дети думали, что я оставлю его здесь, но я боялся, что он рванет из-за невнимательности, пришлось объяснять, что такому зверю нужен соответствующий уход. Императрица хмыкнула, пришлось прикинуть как сделать более безопасное средство, но это уже пусть с Кулибиным решают. Я — ювелир. Дети прокатились, поняли суть прогресса, заглянули в будущее. А значит я смог их заинтересовать.

Когда мы уже грузили остывающего монстра обратно в ящик, ко мне подошел Михаил. Его мундир был в пятнах сажи, на носу красовался черный мазок, но он выглядел счастливее, чем на любом балу.

— Григорий Пантелеич, — шепнул он заговорщически. — А если мы к нему пушку приделаем? Прямо на платформу? Чтобы ехал и стрелял?

Я рассмеялся, взъерошив ему волосы, наплевав на этикет.

— Бронепоезд, Ваше Высочество? Непременно. Но это — уже совсем другая история.

Обратный путь в поместье прошел в молчании. Хотя то как Прошка глядел, как его распирало, меня заставляло улыбаться. При этом, я был выжат как лимон. Шоу удалось, но я понимал, что только что дал Империи еще один шанс. Воспользуется ли она им? Или этот паровозик так и останется забавной игрушкой, пока англичане не опутают мир своей стальной паутиной?

Впрочем, одно я знал точно: Николай этот день не забудет.

Мерный стук копыт и скрип рессор убаюкивали, а перед глазами все еще стояло лицо Николая, испачканное сажей, и его горящий взгляд, прикованный к нашему уродливому паровому детищу. Я чувствовал себя Прометеем, который оставил подробную инструкцию, как раздуть пожар промышленной революции.

В усадьбу мы въехали, когда ночь уже полноправно хозяйничала над Петербургом. Тени от деревьев в парке стали плотными. Ваня, правивший лошадьми, устало сгорбился на козлах.

Экипаж качнулся и остановился у конюшен.

— Приехали, учитель, — голос Прошки звучал сонно.

Я выбрался наружу, опираясь на трость. Сырой воздух, пахнущий близкой Невой ударил в ноздри, вымывая остатки дорожной дремоты.

— Ваня, распрягай и спать, — распорядился я, поправляя цилиндр. — Отдыхайте.

Два его помощника довольно хмыкнули.

Оставив их возиться с упряжью, я двинулся по гравийной дорожке к дому. Прошка семенил рядом. Окна усадьбы были темны.

Тишина парка казалась благостной. Я шел, постукивая набалдашником трости о камешки, и мысленно уже составлял смету на строительство полноразмерного паровоза. Если Императрица даст добро…

Послышался странный посторонний звук. Словно кто-то наступил на сухую ветку и тут же замер, перенеся вес. Он раздался не со стороны конюшен, а слева, из густых зарослей сирени.

Я остановился. Прошка чуть не врезался в меня.

Я крепче перехватил рукоять трости.

Тень отделилась от ствола дуба. Следом — вторая. И третья, возникшая прямо за спиной, отрезая путь к конюшням.

Они двигались молча, слаженно, без театральных «кошелек или жизнь». Никаких пьяных выкриков. На лицах — тряпки с прорезями для глаз. Как они сюда проникли? Где моя хваленная Толстым охрана?

— Брать живым, — хрипнул один из них, тот, что был выше остальных.

Я попытался отступить, выставить трость вперед, но споткнулся о Прошку. Враг налетел на меня всей массой, сбивая дыхание. Прошка повалился вместе со мной на землю. Земля ушла из-под ног. Я больно ободрал ладони. Ученика схватили и зажали рот рукой. Мне сунули кляп.

— Руки крути! Вяжи его! — сипел нападавший, наваливаясь на меня.

Я дернулся, пытаясь перевернуться. Бесполезно. Меня прижали к земле, заламывая руки. Второй бандит уже наматывал веревку на мои запястья, а третий, высокий, держал Прошку и наблюдал.

Это конец? Вот так глупо, в собственном саду, после триумфального урока? Меня утащат, бросят в подвал, выпытают секреты сплавов, а потом найдут в Неве с камнем на шее?

Глава 16

Звериный рев, способный, поднять мертвецов, разорвал воздух. Земля под моей спиной дрогнула, передавая вибрацию от падения чего-то очень тяжелого.

Иван. Мой верный медведь не пошел спать.

Самого удара рассмотреть не удалось, до слуха донесся только тошнотворный звук — похожий на то, как кузнечный молот встречается с гнилой тыквой или кулак размером с пивную кружку — с человеческим лицевым хрящом. Тяжесть исчезла с моей груди мгновенно. Душегуб, прижимавший меня к земле, вскочил к противнику. Иван отбросил дальнего от меня, тот с придушенным визгом отлетел в сторону, ломая собой кусты разросшегося крыжовника и оглашая окрестности треском сучьев.

— Ах ты ж, дьявол!.. — второй тать, бросив веревку, выхватил из-за кушака что-то гибкое и увесистое. Кистень. Или свинчатка в кожаном чехле.

В саду закипела свалка. Иван вел бой, игнорируя всякую технику боя, он работал как лесоруб на просеке или как запущенный на полные обороты гидравлический пресс. Схватка набирала обороты.

Кряхтя от боли в пояснице, я перекатился на бок, пытаясь вернуть вертикальное положение. Трость валялась в шаге, поблескивая в лунном свете.

Третий, очевидно главарь, мгновенно оценил смену положения. Сражаться с разъяренным гигантом в его планы не входило. Он принял единственно верное решение для профессионала — ликвидировать цель и раствориться в темноте. Он повернулся ко мне.

Блеск стали. Стилет. Длинное, граненое лезвие, созданное венецианскими мастерами специально для того, чтобы раздвигать кольца кольчуги или пробивать плотные дворянские колеты. Главарь наклонился в мою сторону. В единственном глазу, видном в прорези бархатной маски, не читалось злобы. Это просто работа.

— Прости, ювелир, — шепнул он, занося руку для колющего удара.

Иван, занятый переламыванием хребта второму нападавшему, не успевал. Мне удалось высвободить левую руку, которую душегубы не успели толком привязать. Пальцы, сбитые о гравий, судорожно скребли землю, пока не наткнулись на рукоять.

Главарь уже начал выпад. Времени на то, чтобы встать в стойку или уйти перекатом, не оставалось. Я просто выставил трость перед собой, словно пику пехотинца, целясь концом трости в живот убийцы.