Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 40

Нападавшие поняли, что попали в капкан. Мышеловка захлопнулась раньше, чем они успели чиркнуть огнивом. Расчет на то, что дворовые люди графа будут пьянствовать или спать, рассыпался о железную дисциплину, которую Федор Иванович с фанатизмом вколачивал в своих людей.

— Отходим! К реке! Уходим! — заорал кто-то из бандитов, осознав тщетность сопротивления.

Тени метнулись прочь, огрызаясь беспорядочными выстрелами в темноту. А их оказалось больше чем показывал раньше свет факела.

И тут на авансцену вышел сам Федор Иванович Толстой.

Он буквально вынырнул из кустов сирени, отрезая путь к отступлению. Вид он имел устрашающий: расстегнутый сюртук, взъерошенные волосы и целый арсенал при себе. По два пистолета в руках, еще пара торчит за поясом, и, кажется, я заметил рукояти за голенищами сапог. «Американец» во всей красе.

— Стоять, канальи! — его бас перекрыл шум.

Один из беглецов, не сбавляя хода, вскинул пистолет. Грохнул выстрел. Пуля сбила кору с дерева в дюйме от виска графа, осыпав его щепой. Толстой даже не моргнул. Он выстрелил в ответ — не целясь, навскидку, как заправский бретер.

Человек схватился за бедро, его ногу выбило из-под него кинетической энергией пули. Он закрутился волчком и рухнул в траву, выронив оружие.

— Живьем! — заорал Толстой, медленно, с грацией хищника шагая к подранку. — Этого брать живым! Остальных — на тот свет!

Егеря сорвались с мест. Лес наполнился треском ломаемых веток и удаляющимися хлопками выстрелов. Но меня интересовал тот, кто лежал на траве, скуля и зажимая простреленную ногу.

Толстой оказался возле него первым. Точным ударом сапога он отшвырнул валяющийся пистолет в сторону, затем наступил на здоровую руку бандита, вдавливая её в землю каблуком.

— Ну, здравствуй, голубь, — прорычал граф, наклоняясь к перекошенному от боли лицу пленника. — Чьих будете?

Раненый оскалился, обнажая желтые зубы, и смачно плюнул в сторону начищенного сапога Толстого.

— Хамишь? — граф усмехнулся. — Ничего. Ночь длинная, а в подвале отличное место для бесед. Ты запоешь, дружок, запоешь.

Минуло полчаса, и хаос боя начал медленно превращаться в организованный беспорядок. Усадьба напоминала разворошенный муравейник, обитатели которого, оправившись от шока, принялись латать бреши. Парадный холл превратился в полевой лазарет, пахло металлическим душком свежей крови. Бледная как полотно Анисья, безостановочно крестилась, но действовала споро: таскала медные тазы с горячей водой и драла на бинты дорогое голландское полотно — хозяйские простыни нынче пошли в расход без счета.

Тела нападавших, превратившиеся из грозных врагов в бесформенные кули, снесли к каретному сараю и накрыли грубой рогожей. Тех троих, что пытались взять меня у входа, тоже приволокли на хозяйственный двор. Третий, оказывается, валялся в кустах без чувств — Ваня знатно его приложил. Мой «огненный» визави, вопреки всему, цеплялся за жизнь с упорством таракана. Сейчас из подвала, куда его определили под надзор Ивана, доносился вой: местный коновал, пытаясь спасти шкуру (в прямом смысле), щедро смазывал ожоги гусиным жиром.

Главный же трофей — подранок, добытый лично Толстым, — возлежал на бархатном диване в гостиной, пачкая обивку кровью и грязью сапог.

Алексей Воронцов влетел в комнату, спустя сорок минут после первого выстрела. Мундир застегнут наспех, шейный платок сбился, лицо — маска, в которой горели колючие глаза. От него веяло тревогой.

— Жив? — коротко бросил он, сканируя меня взглядом с головы до ног, ища скрытые раны.

— Относительно, — я сел в кресло. Адреналиновый коктейль перегорел. — Спасибо трости. Ивану. И твоей гвардии, Федор Иванович.

Толстой, возвышающийся над пленником подобно языческому идолу войны, фыркнул. Он методично протирал пистолет помятой ветошью. Вид у графа был дикий и торжествующий — он наконец-то получил свою порцию адреналина. Маньяк, а не офицер.

— Я ведь чуял, Григорий, нутром чуял! — возбужденно заговорил он, жестикулируя оружием. — Мне два дня докладывали о каких-то рожах в лесу. Я, грешным делом, думал, они на полигон полезут, именно так больше копошились. Там и засаду выставил, ждал, мерз как собака. А они, канальи, решили с головы зайти! Прямо в парадное! Хорошо, караул у меня вымуштрован, на звук выстрела пошли, не дожидаясь команды.

Он наклонился к распростертому телу, хищно раздувая ноздри.

— А ты сомневался в моих «потешных», — хмыкнул он. — Вот она, охота, прямо у тебя в гостиной, на персидском ковре! Кабы мои ребята порох сухим не держали, горел бы ты сейчас вместе со своими чертежами синим пламенем, как швед под Полтавой.

Пленник пребывал в беспамятстве. Болевой шок и кровопотеря сделали его куклой. Лекарь, сделал свое дело, перетянул бедро и наложил тугую повязку.

Толстой, как-то странно смотрел на пленника и будто желая проверить догадку, вскочил и подошел к раненному.

— Давайте поглядим, что это за птица к нам залетела, — Толстой без тени брезгливости, рывком рванул грязный ворот рубахи на груди раненого.

Ткань с треском лопнула. Обнажилось жилистое, перевитое мышцами тело, испещренное шрамами — летописью бурной и жестокой жизни. Но внимание привлекли не следы ножей.

На правом плече, чуть ниже ключицы, синело уродливое, расплывшееся пятно. Татуировка. Но нанесенная не тонкой иглой мастера, а вбитая варварским способом — порохом и иглой, а то и каленым железом. Литера «В», перечеркнутая косым крестом.

Воронцов, поднеся к лицу пленника шандал со свечами, вгляделся в синюшный узор.

— «Вор», — прошелестел он, отстраняясь, будто от чумного. — Клеймо. Порох, втертый в надрезы.

— Не совсем, Алексей, — пророкотал Толстой, бесцеремонно выкручивая запястье бандита. На внутренней стороне предплечья, среди вздувшихся жил, проступили иные знаки — грубые, выжженные, словно инвентарный номер на скотине.

— «Н. Р. 1801».

Толстой переглянулся с Воронцовым.

— Нерчинские Рудники, — расшифровал граф. — Это тебе не хитрован с рынка, Григорий. И не разбойник с большой дороги, а беглый каторжник. Из тех, кого ссылают на вечное поселение в норы за душегубство. Варнак. Зверь в человечьем обличье.

Он выпрямился, оглядывая нас.

— Такие волки по Петербургу просто так не гуляют. Их нельзя нанять в кабаке за штоф сивухи.

Взгляд прикипел к синим литерам на коже. Нерчинск. Свинцово-серебряные рудники. Каторга. Урал. Сибирь. Выстроилась логическая цепь. Слишком грубо для конкурентов-ювелиров, слишком грязно для французской разведки, слишком масштабно для случайности. Корпоративная война по правилам девятнадцатого века.

— Ермолов, — прошептал я.

Воронцов резко развернулся, звякнув шпорами:

— При чем тут он?

— Пакет, — я устало потер переносицу, чувствуя, как пульсирует висок. — Конверт с сургучной печатью, уехавший с юным прапорщиком. Ревизия уральских заводов. Я нашел, где они воруют, дал Ермолову в руки факты, которыми он может прижать хвост всей этой горнозаводской кодле.

Воронцов снова переглянулся с Толстым.

— А у этой своры, как выяснилось, руки длиннее, чем мы думали, — продолжил я, глядя в огонь камина. — Они знают. И знают, кто копает. Вопрос лишь в скорости реакции: либо у них свой человек в штабе Ермолова, либо… они перехватили курьера. Того молодого мальчика-прапорщика.

Толстой присвистнул.

— Уральские заводчики… — протянул он задумчиво. — Там денег больше, чем в казне империи. Они могут купить не то что варнака — полк таких вот упырей.

Он кивнул на бессознательное тело.

— Выходит, господа, они решили не мелочиться, прислали команду убийц, которым нечего терять, кроме своей шкуры, которая и так ничего не стоит.

Взгляд упал на трость, лежащую на столе — красивое, изящное творение.

— Значит, война, — тихо произнес Воронцов. С него вмиг слетела маска светского денди. Перед нами стоял боевой офицер, оценивающий диспозицию перед штурмом. — Они перешли черту. Нападение на усадьбу, попытка убийства поставщика Двора…