Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 45

Поставщик Двора Его Императорского Величества в кабаке для лодочников — это прямо скверный анекдот.

— Брось, Григорий! — пальцы Кулибина ухватили меня за рукав. — Какой к лешему чин? Мы мастеровые или кто? А квас там, доложу я тебе, — ядреный, как порох! А пироги с визигой? Ты когда в последний раз ел настоящую визигу, чтоб на зубах пищала? То-то же. В ресторациях тебе подадут соус, а здесь — еду.

Азарт в его глазах был заразителен. Да и, честно говоря, вдруг безумно захотелось именно этого. Простоты. Убраться подальше от позолоты, фальшивых улыбок и византийских интриг. Окунуться в жизнь, где все грубо, зато без двойного дна.

Я глянул на Ивана. Тот, сдвинув брови, просканировал «Фартину», смачно сплюнул в воду и сунул руку за пазуху, поближе к рукояти ножа. Я хмыкнул и подался на уговоры старика.

Иван, игнорируя правила хорошего тона, плечом вышиб дверь, заставив петли жалобно взвизгнуть. Из темного провала навстречу рванула волна: смесь ядреного самосада и перегара. Дым под низким потолком стоял плотной пеленой. Глаза мгновенно защипало.

Гвалт стоял невообразимый. За длинными, выскобленными добела, но все равно липкими столами гудел простой люд: лодочники, грузчики, мелкие приказчики. Стук кружек, пьяные споры, храп уткнувшихся в столешницу — симфония, чтоб ее.

Наше появление сработало как кнопка «пауза». Десятки глаз уставились на мой дорогой сюртук, на бархат Кулибина, на угрюмые физиономии охраны.

Иван молча двинулся к угловому столу. Какой-то подвыпивший мужичонка попытался было возмутиться вторжению, но тяжелая ладонь телохранителя, легла ему на плечо. Легкое сжатие — мужик ойкнул, мгновенно протрезвел и сел. Иван занял позицию спиной к стене, сканируя зал. Егеря застыли кариатидами у входа, подпирая косяки.

Мы с Кулибиным приземлились на лавку. Я положил руки на стол и тут же отдернул — столешница была жирной и липкой. Я брезгливо поморщился. Хотел настоящей жизни? Получи, распишись.

Подлетел половой — рябой шустрый парень с грязным полотенцем через плечо.

— Чего изволят господа? — спросил он, с опаской косясь на Ивана.

— Квасу, — скомандовал Кулибин. — Белого, самого злого, что есть в леднике. И графинчик «хлебного». И пирогов. С луком, с рыбой. Да живей!

Половой исчез в дыму, чтобы через минуту материализоваться с запотевшим графином и глиняными кружками.

Кулибин разлил. Жидкость была мутной, пахла ржаным хлебом.

— Ну, — сказал он, поднимая кружку. — Давай, мастер. Чтоб конструкция стояла и не шаталась.

Глина стукнула о глину.

Глоток обжег горло. Ледяной, резкий, кислый до сведения скул квас ударил в нос, вышибая непрошеную слезу. Следом на стол плюхнулась деревянная доска с пирогами — горячими, лоснящимися от масла. Кулибин с хрустом разломил один, выпустив облако ароматного пара.

— Ешь, — приказал он, отправляя кусок в рот и жмурясь. — Это тебе не французские паштеты.

Я осторожно взял кусок, стараясь не заляпать манжеты. Укусил.

Вкус был простым и в то же время потрясающим. Тесто, рыба, лук. Желудок свело судорогой — я вдруг осознал, что голоден настоящим, звериным голодом.

Я жевал, запивал злым квасом и впитывал атмосферу. Вокруг орали, смеялись, жили. Этим людям было плевать на мои проблемы. Их мир состоял из цен на овес, сварливых жен и дырявых лодок.

Напротив уплетал пирог Кулибин. В глазах старика светилась мудрость человека, который видел всё, но не переставал любить этот бардак. Он выдернул меня из скорлупы, притащил сюда, чтобы показать насколько мир огромен, и стоит, несмотря ни на какие катастрофы.

Откинувшись спиной на шершавые бревна стены, я уставился на стакан с мутной жижей. А ведь могли и отравить. Элементарно. Сыпануть порошка — и нет Поставщика Двора.

Но я жив. Сижу в кабаке, ем пирог с визигой и смотрю на пьяных грузчиков.

— Знаешь, Иван Петрович, — произнес я, ёжась от того как внутри разливается тепло — то ли от еды, то ли от того, что перетянутая пружина наконец лопнула. — А ведь ты прав. Нагрузка делает нас крепче. Если не сплющит.

Старик усмехнулся в бороду, разливая по второй.

— То-то же, Григорий. То-то же.

Расправившись с первым куском, Иван Петрович отодвинул тарелку и навалился грудью на столешницу, заставив доски жалобно скрипнуть. Заметив, что я все еще сижу, будто проглотил аршин, сканируя взглядом закопченные тени под потолком, старый механик решил, что с него довольно. Плеснув себе добавки и крякнув, он перешел в наступление.

— Ты, Григорий, мнишь, будто мир на тебе клином сошелся? Что твои беды — чернее сажи, а враги — лютее волка? — Усмешка запуталась в его бороде, пока он стряхивал крошки. — Эх, молодо-зелено. Знал бы ты, в какие жернова меня моя курносая фортуна затаскивала, твои нынешние страсти показались бы игрой в бирюльки.

Выдержав театральную паузу, привлекшую внимание даже соседних столов, он начал рассказ. Голос быстро налился металлом.

— Помнишь, я про часы для матушки Екатерины сказывал? Те, что с театром и механическим яйцом? Привез я их в Зимний. Сам в чужом кафтане, ноги не ходят, язык к небу присох. А дворец — лабиринт! Зеркала, позолота, анфилады. Лакеи меня, нижегородского лапотника, шпыняли то туда, то сюда.

Кулибин изобразил на лице такую вселенскую растерянность, что сидящий неподалеку приказчик прыснул в кулак.

— Бреду по коридору, слышу голоса. Толкаю створку, шагаю уверенно… и попадаю прямиком в девичью! Фрейлины, статс-дамы, пудра столбом, корсеты распущены — визг поднялся такой, что уши заложило! Стою ни жив ни мертв, картуз мну, а на меня надвигается… монументальная особа. Фрегат под всеми парусами, не меньше. Статс-дама, лицо — печеное яблоко, взгляд — картечь.

Машинально катая в пальцах хлебный мякиш, я ловил себя на странной мысли. Старик старался. Семидесятилетний гений разыгрывал комедию, пытаясь утешить неразумного, по его мнению, юнца.

А ведь по гамбургскому счету мы ровесники. Моему опыту, моей «прошивке» — седьмой десяток. Я видел распад империи в девяностые, хоронил партнеров, которых отскребали от асфальта после взрывов или доставали из бетонных фундаментов. Я сам ходил под прицелом, откупался от «братвы», терял всё и начинал с нуля. Казалось, шкура давно превратилась в кевлар, который ничем не пробьешь.

Так какого черта я поплыл?

Почему смерть четверых незнакомых парней выбила предохранители надежнее, чем гибель близких в той, прошлой жизни?

Может биология? Гормоны, химия крови, нервные окончания — все это слишком свежее, слишком реактивное. Тело реагирует на стресс острее, ярче, не умея «держать удар» так, как привык мой изношенный организм из двадцать первого века. Я дал слабину, позволив молодой химии победить старый опыт. Стыдно, Толя. Стыдно.

— … Она на меня с веером: «Как смеешь, мужик⁈». И от усердия так махнула, что он — хрясь! — и пополам, — продолжал заливать Кулибин. — Тут бы мне и конец. Но я ж механик! Вижу — беда. Я — цап веер, проволочку с кармана откусил, закрутил, ось выправил. Щелк! — протягиваю обратно. Работает лучше нового!

За столом грохнул смех. Хохотали грузчики, скалили зубы егеря у дверей. Простая история выметала из головы мрак, как сквозняк выдувает пыль.

— Это что… — Кулибин вошел в раж. — А вот когда я мост свой одноарочный через Неву пробивал… Вот где страху натерпелся.

Тон изменился. Байка превратилась в сагу о битве с косностью.

— Прожект я построил. Огромный. Собралась комиссия: академики, немцы сплошь. Смотрят на арку, носы воротят. «Не может, — говорят, — дерево такую нагрузку держать. Физике противно. Рухнет». Формулами мне в лицо тычут. А я им одно: «Грузите!».

Кулак ударил по столу, заставив подпрыгнуть пустую кружку.

— Приказал я кирпич класть. Тысячу пудов. Арка прогнулась, дерево стонет. Академики руки потирают, ждут, когда моя щепа разлетится. А я вижу: боятся они. Не за меня — а что я прав окажусь.

Внутри зашевелилась профессиональная злость на тех, кто мешает работать, кто убивает, кто думает, что может меня сломать.