Ювелиръ. 1809. Наставник (СИ) - Гросов Виктор - Страница 50

Прошка, перемазанный сажей, смотрел на груду брака, потирая обожженный палец.

— Может, ну его, Григорий Пантелеич? — робко предложил он. — Сделаем из золота, да и все? Блестеть будет…

— Блестеть может и самовар, Прохор, — отрезал я, вытирая пот со лба. — Нам нужно дыхание.

И мы нашли. Тончайший слой серебряного припоя между сталью и латунью, точный температурный режим и медленное, очень медленное остывание в золе. Когда я вытащил пробную полоску и поднес ее к пламени, она вдруг ожила. Металл дрогнул и плавно, изящно изогнулся дугой, словно потягиваясь спросонья. Стоило убрать огонь — и полоска так же плавно вернулась в исходное положение.

— Работает! — завопил Прошка. — Гнется!

— Теперь — на поток.

Я сделал штамп — стальную матрицу в форме листа дуба. Прошка встал к винтовому прессу. Это была монотонная, тяжелая работа. Вставить полосу, крутануть тяжелый маховик, удар, вынуть вырубленную деталь, вставить снова. Глухие удары сотрясали верстак.

Я наблюдал за ним краем глаза. Мальчишка работал ритмично, закусив губу от усердия. На ладонях набухали свежие мозоли, но он не жаловался и понимал, что каждый этот листик — часть большого целого. Мне нравилось его усердие, оно о многом говорит.

Когда гора заготовок выросла на столе, настал мой черед. Цвет.

Покрыть биметалл эмалью — задача на простая. Эмаль — это стекло, оно жесткое. При изгибе металла оно неизбежно треснет и осыплется. Мне нужно было интересное решение.

Я крутил в руках тонкий металлический листик. Краска? Сотрется. Патина? Скучно.

— А что, если… — пробормотал я.

Я вспомнил японские лаки. И старые рецепты оружейников.

— Неси льняное масло, Прохор. И малахитовую пудру. Самую мелкую, как пыль.

Мы сварили густой, тягучий лак на основе масла и смолы, добавив в него зеленый пигмент. Он был эластичным. Он не треснет. Но он был слишком густым, чтобы лечь ровно.

— Будем красить не кистью, — решил я. — Будем окунать.

Я брал листик пинцетом, окунал в зеленую жижу, давал стечь лишнему и отправлял в печь — для полимеризации. Масло запекалось, превращаясь в прочную, но гибкую пленку. Цвет получился глубоким, бархатистым, с прожилками металла, который я намеренно оставил чистым для контраста.

— Живой лист, — выдохнул Прошка, трогая остывшую заготовку.

Теперь — ствол.

Золото само по себе слишком мягкое. Оно не удержит вес кроны и механизма. Нужен скелет. Я выковал каркас — уродливую, корявую конструкцию, напоминающую обгоревшее дерево.

— Выглядит страшно, — честно признался Прошка.

— Это кости, ученик. А красота — это кожа.

Я начал «одевать» сталь в золото. Тонкие листы металла напаивались на каркас. Затем в ход пошли чеканы. Стук молоточка наполнил мастерскую. Я бил по золоту, создавая фактуру коры. Трещины, наросты, сучки. После — травил металл кислотой, чтобы придать ему вид старого, мшистого дерева.

Но самое сложное было внутри. Дерево должно было быть полым. Внутри каждой ветки я оставлял каналы. Тончайшие, извилистые туннели.

— Зачем столько дырок? — спросил Прошка, разглядывая срез ветки через лупу.

— Это нервы, — ответил я. — Через них пройдут тяги. Стальные проволочки, которые будут открывать бутоны. Их десятки, Прохор. И ни одна не должна зацепиться за другую.

Мы протягивали эти «нервы» часами. Использовали тонкую шелковую нить с грузиком, чтобы пройти изгибы, а потом привязывали к ней проволоку и тянули. Это требовало адского терпения. Проволока упиралась, скрежетала внутри трубок.

— Тяни. Плавно. Стоп! Заело. Назад. Еще раз.

Пальцы были исколоты, глаза слезились от напряжения, но мы горели энтузиазмом. Древо было готово принять свое механическое сердце.

Последним штрихом стало основание. Илья, вырвавшись на час из своего цеха, прикатил на тележке глыбу темно-зеленой, с прожилками, яшмы. Она была отполирована до состояния матового, влажного камня.

— Тяжеленная, зараза, — крякнул Илья, водружая камень на верстак. — Но красивая. Живая.

Я взял бур. Мне нужно было высверлить в камне ниши. Пять углублений, расположенных строгим кругом вокруг места, где будет стоять ствол.

— Это для чего? — спросил Прошка.

— Для огня. Сюда встанут подсвечники. Тепло от пяти свечей будет подниматься вверх, омывая крону. Оно нагреет наши хитрые листья, и дерево зашелестит. Без ветра. От одного только света.

Сверло с визгом вгрызлось в камень. Яшма сопротивлялась, но алмазный бур делал свое дело.

Когда все было готово, я отошел. На столе стоял остов дерева, растущий из зеленой скалы. Пока еще мертвый, безжизненный, без плодов и листвы. Но я уже видел, каким он станет.

— Ну как, Прошка? — спросил я, вытирая руки. — Похоже на чудо?

Мальчишка подошел ближе, осторожно коснулся пальцем коры.

— Похоже, Григорий Пантелеич. Только… пустое оно какое-то. Голое.

— Это пока, — усмехнулся я. — Скоро мы его оденем. И научим говорить. А ты молодец. Если бы не ты, я бы до зимы с этими листьями возился.

Прошка зарделся от похвалы, размазывая сажу по щеке. Он стоял уставший рядом с будущим шедевром, но гордый.

Осень в том году выдалась скверной. Дожди зарядили с сентября и лили не переставая, превращая усадебный двор в болото, а небо — в низкий, свинцовый потолок. Толстой что-то перестраивал, нанимал каких-то новых людей, мне было не до этого. В моей лаборатории, укрытой под толщей земли, царил свой климат

«Древо Жизни» стояло на верстаке, уже одетое в свою золотую кору и зеленые листья. Но оно все еще было мертвым. Красивой, дорогой статуей. Пришло время вдохнуть в него душу.

Я разложил на столе чертежи. Самая сложная часть — плоды, украшения, эдакие сейфы, хранящие память династии.

— Иван Петрович, глянь-ка, — окликнул я Кулибина, которого позвал на помощь.

Старик, ворча на проклятую сырость, от которой ныли кости, подошел к столу. Он на время оставил свои дела, чтобы помочь мне.

— Чего там у тебя? — он прищурился, разглядывая схему. — Шарниры? Мелковато берешь.

— Мне нужно, чтобы они раскрывались плавно. Как настоящий цветок утром. Без рывков и щелчков.

Кулибин задачу понял.

— А здесь кулачковый вал, — сказал я, чертя на бумаге профиль диска. — Каждый выступ на валу — это команда. Он толкает рычаг, рычаг тянет тросик, тросик открывает бутон.

— Понимаю, — кивнул механик. — Как в музыкальной шкатулке, только вместо нот — лица.

Мы начали рассчитывать алгоритм. Я не хотел, чтобы дерево мигало, как новогодняя елка. Мне нужна была жизнь. Хаос. Непредсказуемость.

— Пусть вот этот, — я ткнул в ветку Александра, — открывается каждые пятнадцать минут. А вот этот, Константина, — раз в полчаса. А малыши пусть шалят — открываются и закрываются часто, невпопад.

Мы нарезали латунные диски, выпиливая на них сложный профиль. Это было программирование в металле. Я задавал ритм жизни династии, вытачивая его напильником.

Особое место занимал центральный плод. Сердце матери. Тот самый, с портретом юной Софии.

— Он должен открываться редко, — решил я. — Раз в час. Торжественно. Медленно. Чтобы это было событием.

Для него мы с Кулибиным сделали отдельный привод, более мощный и плавный, с масляным демпфером, гасящим рывки.

Я начал вытачивать корпуса. Золотые сферы размером с лесной орех. Каждую я распилил на пять сегментов-лепестков. С внешней стороны — паве из рубинов для «женских» ветвей и сапфиров для «мужских». Камни я подбирал долго, калибруя их по цвету и размеру, чтобы создать эффект бархатистой поверхности.

Но главное было внутри. Микроскопические петли, пружинки толщиной с человеческий волос. Лепесток должен откидываться назад, открывая сердцевину, и фиксироваться в этом положении, а потом, по команде, закрываться обратно.

Я работал под бинокуляром. Руки в перчатках, пинцет, игла. Одно неловкое движение — и пружинка улетает в неизвестном направлении, исчезая навсегда.

Когда два десятка драгоценных бутонов были готовы и проверены, настал черед главного механизма. Мозга моего дерева.