Рассвет русского царства. Книга 5 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 9

Домой я возвращался уже затемно. Ноги гудели, но на душе было легко. Победа, не только над металлом, всегда дает особый прилив сил.

Войдя в терем я первым делом прислушался. Было до странного тихо. Только половицы поскрипывали под моими ногами, да дрова трещали в печи. Я направился к своей спальне, чтобы переодеться, но, проходя мимо светличной, замер.

Из-за двери доносился женский смех. Я осторожно приблизился и прислушался.

— … и вот сижу я, значит, с удочкой, — звенел голос Олены, — а крючок за корягу зацепился. Я дергаю, дергаю… А Митька… Дмитрий Григорьевич, то есть… смотрит на меня так серьезно и говорит: «Тяни сильнее, там сом, не меньше!» Я и дернула со всей дури… нитка, плетённая из шёлка, лопнула, и я кубарем назад, прямо в крапиву! А он стоит и хохочет!

Следом раздался смех Алёны.

— Неужели он таким был? — спросила моя жена.

— Был, — с теплотой ответила Олена. — Озорной был, хоть и нелюдимый временами. Но если уж смеялся, то на всю реку.

Я стоял под дверью, и улыбка сама собой наползала на лицо. Надо же… Спелись. А я боялся, что они друг другу глотки перегрызут. Вот уж воистину, пути женской логики неисповедимы.

Решив не мешать их идиллии, я тихо отступил. Прошёл к себе, быстро стянул пропахшую дымом и потом одежду, ополоснулся водой из корыта и надел чистую рубаху.

А потом живот напомнил о себе голодным урчанием, и я направился на кухню.

Нува, как всегда, была на посту. Едва увидев меня, она без лишних слов метнулась к печи и поставила на стол глубокую глиняную миску с гречневой кашей, от которой шел такой аромат, что голова закружилась.

— Спасибо, Нува, — кивнул я, берясь за ложку. — Ты как всегда вовремя.

Она лишь молча поклонилась и вышла в соседнюю комнату.

Утолив первый голод, я откинулся на спинку лавки. И как бы мне не хотелось нарушать женскую идиллию, но перед сном надо было проверить пациентку.

Я подошел к двери светличной и постучал.

— Можно?

Смех за дверью стих.

— Заходи! — отозвалась Алёна.

Я толкнул дверь. Картина маслом: Олена полулежит на подушках, раскрасневшаяся, глаза блестят (и, слава Богу, не лихорадочным блеском, а живым). Рядом, на табурете, сидит моя жена, держа в руках кружку, судя по раскрасневшимся щекам, там был далеко не взвар, а что-то покрепче.

— Привет, — сказал я, проходя в комнату. — Как наши дела?

Алёна тут же поднялась.

— Пожалуй, я пойду отдыхать, — произнесла она с легкой улыбкой. — Засиделись мы.

Она подошла к двери, но задержалась на пороге и обернулась к Олене.

— Было приятно познакомиться… по-настоящему, Олена.

— И мне, госпожа, — с искренностью ответила дочь кузнеца.

Когда дверь за женой закрылась, я пододвинул табурет ближе к кровати.

— Ну, давай смотреть, — сказал я деловым тоном, стараясь не выдать удивления от произошедшей перемены в их отношениях. — Мне нужно проверить швы.

Я откинул одеяло. И Олена послушно вытянула ноги, слегка приподнялась, чтобы я снял бинты.

— Я могу вытащить нитки сегодня, — сказал я, внимательно осматривая рубец. Края схватились намертво, воспаления не было. — Или же завтра утром. Как скажешь.

Олена задумалась на секунду, глядя мне в глаза.

— Это больно? — спросила она с детской непосредственностью.

— Нет, — соврал я, не моргнув глазом. — Скорее, неприятно.

Она вздохнула, собираясь с духом.

— Тогда давай сейчас. Чего тянуть?

Я кивнул, накрыл её одеялом, и быстро сбегал на второй этаж за своим инструментом. Пинцет, маленькие ножнички, спирт, и вернувшись назад я обильно смочил швы спиртом.

— Это чтобы нитки размокли и лучше выходили, — пояснил я. — Ну и чтоб заразы не было.

Я подцепил пинцетом узелок, чуть приподнял его и чикнул ножницами. Олена дернулась и зашипела.

— Больно! — в её голосе было больше возмущения, чем реальной муки. Я усмехнулся, не отрываясь от дела.

— А ты чего ждала? Что я силой мысли их испарю? — я потянул за узелок, вытягивая нить. — Потерпи немного. Их всего ничего у тебя. Три шва, это ерунда.

Она кривилась, закусывала губу, но терпела. Я же старался работать быстро. Чик… и вторая нитка на салфетке. Чик… третья.

— Ну, вот и всё, — выдохнул я через минуту, протирая место операции чистой тряпицей.

На бедре остался тонкий, ровный розовый шрамик.

— Красота, — сказал я. Но немного подумав, я решил наложить легкую повязку. — Это чтобы дырочки от ниток бельё кровью не пачкали, — пояснил я, завязывая узел. — Но к утру они затянутся.

Я поднялся, собирая инструменты. И в этот момент Олена глубоко вдохнула и… закашлялась. Глухо, тяжело, с хрипом.

— Кха-кха… кха…

Я нахмурился.

— Ну вот, — покачал я головой, — а я тебя уже выписывать хотел, к родителям отправлять. — Она попыталась улыбнуться сквозь кашель, и я заметил тень сожаления на её лице. Словно она расстроилась не из-за кашля, а из-за того, что собирался домой ее отправить. Поэтому добавил. — Шутка. Об отправке домой ещё речи нет. — Она кивнула, и на её лице легко читалось облегчение. Тем временем, я продолжил осмотр. — Дай-ка послушаю, — после чего, не дав ей сообразить, что буду делать дальше, прижал ухо к её груди через тонкую рубашку.

— «Булькает, — про себя отметил я. — Конечно меньше, чем вчера, но хрипы всё еще есть, особенно в нижней доле».

— Нува скоро принесет тебе травяной взвар, — сказал я. — Пить горячим. А паром дышать мы завтра будем, сутра пораньше. Сегодня на ночь не стоит, а то разгоним мокроту, всю ночь кашлять будешь, не уснешь.

Потом я собрал свои железки в чехол.

— Спасибо тебе, Митрий… — тихо произнесла она мне в спину, снова назвав меня детским именем. — Я обернулся. — И прости меня, — продолжила она дрожащим голосом, — что вела себя в последнее время, как дура полная. Я просто…

Она замялась, подбирая слова, но я не дал ей договорить. Мне не нужны были извинения за чувства. Это было лишним.

— Я понял, — мягко прервал я её. — И всё понимаю, Олена. Не бери в голову.

Я взялся за ручку двери.

— Поправляйся. Тебе силы нужны.

Выйдя в коридор, я прислонился спиной к прохладным бревнам стены и выдохнул. Женщины…

Потянулись недели, похожие одна на другую. И вроде бы жизнь в Курмыше стала устаканиваться.

Олена шла на поправку удивительно быстро. Вернее, если быть честным, она уже была здорова. Швы сняты, рубец на бедре побелел и почти исчез, а о том страшном кашле, что сотрясал её грудную клетку, я уже и позабыл. Вот только возвращаться к родителям она не торопилась.

И ладно бы только она. Самое удивительное, что Алёна сама просила пока не гнать девушку домой.

— Пусть поживёт ещё, Дима, — говорила жена. — Артём всё равно целыми днями в кузне пропадает, мать её по хозяйству зашивается, а тут она под присмотром, да и мне веселее. Нува, хоть и старательная, а поговорить с ней по душам сложно, всё по-своему, по-басурмански мыслит. А с Оленой мы, считай, подругами стали.

Я в эти женские дела лезть не стал, махнул рукой. Хотят секретничать, на здоровье, лишь бы меня не трогали. На ужинах Олена теперь сидела с нами, и я замечал, что той болезненной, щенячьей влюблённости в её взгляде поубавилось. И это меня примеряло с её нахождением здесь.

Видимо, Алёна сумела найти правильные слова. Или просто женская солидарность оказалась сильнее ревности.

В один из таких вечеров Алёна напомнила мне про Инес. И на миг появилась шальная мысль сказать супруге, чтобы она сама подумала, как помочь кастилианке, раз уж у неё так хорошо получается устраивать судьбы «сирых и убогих». Но, представив, что жена решит привести в наш дом ещё и её, я содрогнулся.

Олена, Алёна… Если к этому цветнику добавится ещё и взрывоопасная испанка с её гонором, мой терем превратится в пороховую бочку. Чего я вообще не хотел.

Но случай представился сам собой.

Я возвращался из кузницы, весь прокопчённый и злой (новая плавка опять пошла не по плану и шлак забил летку), когда нос к носу столкнулся с Инес. Она шла от строящегося храма, аккуратно ступая по притоптанному снегу. В руках у неё была пустая корзинка. Видимо, опять носила еду Варлааму. Наш игумен любил поесть, но готовить не умел категорически.