Тот еще тролль (СИ) - Гельт Адель - Страница 8

Не, в итоге-то мне все объяснили.

Видели смущенного черного урука? Я — видел, и уже дважды. Первым был Зая Зая.

— Поддавки? — изумился я.

— Ну, — согласился второй гость. — Это когда в шашки играешь. Там правила такие…

— Да я в курсе правил. Мне сам факт…

— А чего факт? — как бы нехотя проговорил тот черный урук, что черный. — Дори, ну ты ему скажи, — это уже к гному, оседлавшему единственный в кухне стул, причем — задом наперед.

— Я бы это, — отказался гном. — Помолчал лучше.

— То есть, — вступил Зая Зая, обращаясь к соплеменнику. — Тебя, урук-хай, заставили, и ты…

— Не заставили, попросили, — уточнил вопрошаемый. — Меня пойди заставь! Там такое дело… Денег я должен. Был. Много. Теперь, вот, нет.

— Основу я понял, — или мне так показалось, или эти двое могут спорить бесконечно… Или конечно. Когда подерутся. — Ты ведь, — говорю второму орку, — не просто так приехал? Давай к делу!

Чего выяснилось-то.

Помните девочку? Ту, которая спасенная принцесса? То ли звавшую на помощь, как показалось мне, то ли сходу полезшую в драку, как уверяли все остальные? Так вот.

Там, в бою, у меня не было ни времени, ни сил удивиться, хотя стоило.

Вот, тот момент, когда Большой Зилант добрался до первой линии домов-трущоб. Помните?

Ну, закричала девочка пронзительно, позвала маму — так это же нормально. Платьишко, косички, рост метр двадцать в прыжке — ребенок!

То, что это в первую очередь урук-хай, и только во вторую — девочка, из внимания выпало совершенно.

Еще подвело знание высокого урук-теле, как этот язык называют в нормальном мире, или так называемого «казньского татарского», как говорят в мире этом. Еще одно, очередное, расхождение культурной ткани миров: жители этой Казани не стесняются прилюдно говорить на мишарском…

Кричала маленькая орчанка не то, что мне показалось сначала. Никаких «Помогите» — по-татарски это будет «Ярдэм итегез», да и маму звать никто не собирался.

«Утрям, иждехес» — если на казанском-казньском, то выходит полная бессмыслица, только отдаленно напоминающая местный язык. «Утерэм, аджаха!», то есть «Убью, дракон!» — вот как должно было это звучать.

Мишарский же — не генеральный, татарам более или менее понятный, а какой-то из деревенских, местечковых…

Слово «мама» я тоже додумал: там все было еще сложнее, разве что, два звука «а»… «Хайван» — это, так-то, «скотина», или очень к тому близко. В негативной коннотации, но обозначающее именно негодное животное. Местные — редкие — иудеи, владеющие татарским, называют так свиней.

В общем, я обмишулился и почти облажался: благо, удалось все это выяснить аккуратно, исподволь, не роняя своего авторитета в глазах пацанов.

— Мелочь, — веселился небелый урук-хай, — выжидала. Сидела, понимаешь, в засаде. Ползет на тебя тварь, чуть ли не Хозяин хтони… Когда еще доведется, а тут такой случай!

— Как знаешь? — протупил я.

— Дочь же, — пояснил для особо одаренных рассказчик. — Пошел, спросил…

— Короче, вы, блин, оба двое, ее спасли, — поделился, в итоге, черный урук.

— Много, — уточнил зачем-то Зая Зая, — у тебя дочерей?

— Три, которые от жены, — охотно поддержал гость тему. — И две, которые просто так. Сын еще, но один. С остальными, — орк сделал умное лицо, — незнаком.

— Это важно, — обратился другой орк, который белый, уже ко мне. — Ты ж не в курсе. Урук-хай — не снага, сечешь?

Поморщился я внутренне: в конце концов, эти двое, орк и гном, вполне подходили под определение посторонних, и говорить при них Зае Зае следовало так, как он сам считает нужным.

— А то, — согласился я. — И не гоблины еще. И даже не эльфы.

Громыхнуло, заскрежетало, всхлипнуло.

— Гыгыгы, — это гном радовался себе в бороду. — Урук-хай — не гоблины! Тонко, блин, подмечено!

— Я такой, — ответил хохотуну почти равнодушно.

— А если бы ее того? — заинтересовался внутри меня Ваня Йотунин. — Этого?

— «Этого» Зилант не может, змея же, — ответ прозвучал нелогично, но понятно. — А «того»… Что там он, ну, пришиб бы, ну сожрал — бывает!

Мне в диковинку, мне в новинку, мне, местно выражаясь, дико стремно.

Дети у троллей рождаются редко.

Для того, чтобы троллянка понесла, требуется слишком серьезное совпадение всего подряд: материнский цикл у нее и отцовский у него, подходящая погода, фазы Луны и других планет, побольше и подальше, стабильный фон, хороший источник эфира… Эфир — не абы какой, а особый, горный, на худой конец, земляной.

И любовь, конечно. Взаимная, настоящая, та, что на весь родительский круг — пока ребенку не стукнет двадцать!

В общем, у меня самого детей — всего три человека. От двух женщин. За всю долгую жизнь.

Еще я страшно, изо всех сил, надеюсь на то, что в этом мире дело обстоит иначе. Видение, в котором предстает дюжина крепких волосатых парней, сильно похожих на Ваню Йотунина лицом, преследует меня уже неотступно.

— Короче, — мой друг обращался уже не ко мне. — Левая какая-то тема, Гартуг!

«Так», понял я. «Черного зовут Гартуг. Шут знает, зачем оно мне, но запомню».

— Типа, в благодарочку? Детей дохрена, нарожают еще… А ты, вроде как, приехал мириться? Из-за дочери, даже не из-за сына? С тем, кому пришлось проиграть в поддавки? Чот не сходится.

Или черные уруки от злости становятся серыми, или это не злость, а новая градация смущения.

— Пацаны не поймут, — ответил темно-серый урук после недолгой паузы. — Если не будет отдарка. Индеец, ну хоть ты ему скажи!

«Так», догадался я. «Неизвестно, почему, но я, то есть, Ваня, то есть, Индеец — мы все, три пилота в одной кабине, у местных пацанов оказались в авторитете. Хотя, может, и верно»…

— И скажу, — поворотился я к следующему по цветовой шкале уруку. — Братан, не тупи. Пацаны реально не поймут, дело такое. Раён — почти весь под снага, у тех семьи.

— Во! — обрадовался Гартуг. — От души!

— Пойдет для начала, — перехватил я нить разговора. — Спасибо, то да сё… Вопрос имею.

Они или сговорились, или в эсоциклетном тандеме гном играет роль более важную, чем казалось с самого начала.

— Меня звать Дори. Дортах Дортенштейн, — кхазад представился полностью. Погоняло — Зубила. «А» на конце, вот так. Слышал?

— Допустим, — я почти согласился, хотя про Зубилу слышал впервые от него же самого.

Сбоку и чуть поодаль соткался из воздуха мертвый старик Зайнуллин. Был он бледен, как собственный труп, прозрачен больше, чем обычно, и я сразу догадался: никто из собравшихся умертвие не видит. Кроме меня самого.

— Не врет, — прочитал я по бестелесным губам.

— Мне кажется, что вопрос твой не к Гартугу, скорее — ко мне. Так что — задавай.

Дикое, невозможное, небывалое дело: урук-хай не возразил! Зыркнул только исподлобья, и все.

— Отчего вы оба пришли именно ко мне? — я принялся сверлить гнома фирменным своим взором: это когда получается нечто среднее между «будьте любезны, пожалуйста» и «колись, мразь!».

— Зая Зая, как побелел, ходит под Индейцем, — сообщил кхоротышка, явно — с чьих-то слов. — И раньше ходил. Так Марик говорит, а я ему верю, пусть тот и снага, — Ваня вновь оказался прав, приятно!

— Братан, а ты реально ходишь подо мной? — удивился я, и добавил на местном: — Чо, в натуре?

— Не западло, — сурово согласился белый урук. — Ты… Сложно все. Друг мой, опять же. Учились вместе. Короче, долго объяснять, Зубила прав.

— Так, пацаны, — я приложил столешницу ладонью. — Прервемся малость. Башня кругом. Чаю кто хочет?

Чаю, как оказалось, никто не хотел, даже я, но пить — стали. Сила традиции, чтобы вы себе окончательно понимали!

Сервитут Казань, или, по-правильному, Казнь, вокруг татары, мишары, чуваши и другие то ли тюрки, то ли нет, чая пьют больше, чем пива, и делают это чаще… Чай, правда, бывает разный, но здесь и сейчас пили самый обычный, черный, пусть и хороший-дорогой: серая пачка, написано «Kyakhtinskiy Post», здоровенная казенная печать.