Профессор (ЛП) - Скай Уоррен - Страница 10

Рядом стоят кофейный пресс из блестящего металла и целая армия маленьких стеклянных баночек с джемами, желе и мёдом.

— Ваш завтрак, — объявляет он.

— Я не заказывала завтрак, — говорю я, и мои слова звучат глупо даже в моих собственных ушах.

Короткая, едва заметная пауза повисает между нами.

— Полагаю, джентльмен мог позаботиться о заказе, — произносит он, и слово «джентльмен» в его устах звучит одновременно и почтительно, и осуждающе.

Джентльмен. Мои щёки вспыхивают жарким стыдом.

Он знает, что здесь происходило ночью? Конечно, знает, что в этом номере был мужчина и что мы занимались сексом, это часть его работы — знать такие вещи, но от этого стыд не становится меньше, он ощущается как настоящий огонь, ползущий по моей коже под халатом.

Многие люди занимаются сексом в отелях, в этом нет ничего постыдного, но столкнуться с этим знанием лицом к лицу с посторонним человеком при ярком, беспощадном дневном свете — это другое.

По крайней мере, он не знает, что меня оплатили.

Или знает? Может, в системе бронирования есть специальный чекбокс: «Девушка останется на ночь, пожалуйста, не беспокойте до утра».

Я отступаю в сторону, чувствуя, как горло сжимается от неловкости, и жестом приглашаю его войти.

К счастью, он полностью поглощён своей задачей: с торжественной серьёзностью он раскладывает круглые подставки под скатертью, пододвигает один из стульев к обеденному столу, снимает крышки — под одной обнаруживается идеальный омлет, от которого поднимается лёгкий пар, под другой — стопка золотистых французских тостов, посыпанных сахарной пудрой, в корзинке лежат толстые, слоёные круассаны, от которых исходит аромат свежего масла.

Только когда он заканчивает и поворачивается, его лицо остаётся таким же бесстрастным и непроницаемым, я замечаю обеденный столик в углу комнаты, с которого он взял стул.

Там лежит мой старый телефон с треснутым экраном и дешёвым чехлом, цветочный узор на котором выцвел до блёкло-белого там, где его чаще всего касаются пальцы.

Я положила телефон туда вчера вечером, но деньги под него я не клала.

Эта толстая пачка стодолларовых купюр, лежащая рядом, может означать только одно: джентльмен, заказавший мне этот роскошный завтрак, также заплатил за проведённую со мной ночь.

Официант не краснеет, не моргает, я не замечаю ни малейшей перемены в его строгом, профессиональном выражении, но ощущение молчаливого осуждения висит в воздухе, густое и тяжёлое, как сироп.

— Желаете ещё что-нибудь? — спрашивает он, и слово «ещё» в его исполнении звучит как предложение принести мне корзину ядовитых змей.

— Нет, спасибо, — говорю я, и внезапно стыд внутри меня затвердевает, превращаясь в холодную, твёрдую стену, в защитную оболочку.

Да, я переспала с мужчиной за деньги, но какое право это даёт ему, незнакомцу, судить меня? Что такого благородного в том, чтобы подавать людям блинчики и кофе, из-за чего я — нищая студентка и, по совместительству, ночная подруга Энн Хилл — оказываюсь морально ниже него?

— Надеюсь, джентльмен уже оставил вам щедрые чаевые, — вырывается у меня, и мои слова звучат наполовину ядовито, наполовину искренне, пока он уже скрывается в дверном проёме.

Ледяная тишина повисает на мгновение, я не оборачиваюсь, чувствуя жар на своих щеках.

— Да, мэм, — наконец произносит он нейтральным тоном, и дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Когда я снова остаюсь одна, я выдыхаю долго и тяжело, как будто только что пробежала марафон.

Я прохожу мимо всего этого роскошного завтрака — мимо изысканно нарезанных фруктов, сложенных в форме роз, мимо идеальных точек чего-то вроде медовой эмульсии или кленового крема на тарелке, — и иду прямо к телефону.

Маленький зелёный огонёк на корпусе мигает — уведомления.

Неудивительно, у меня всегда есть уведомления, моя жизнь — это бесконечный список того, что сломано, требует починки, оплаты или внимания.

Но сейчас я отодвигаю телефон в сторону и беру в руки стопку денег.

Я никогда не была особенно влюблена в наличные, они всегда казались мне насмешкой — как мало их у меня, как быстро они утекают сквозь пальцы на аренду, на учебники, на еду, как их никогда не хватает.

Но это — другое.

Толстая, плотная пачка стодолларовых купюр, перетянутая бумажной лентой.

Даже не считая, я знаю — здесь больше тысячи, гораздо больше.

Пять тысяч долларов.

Чёрт возьми.

Почему он дал так много? Потому что я осталась на ночь, и это считалось сверхурочными? Или потому что я всё-таки не ушла до полуночи, как какая-то Золушка, но после того, как карета уже превратилась в тыкву, а хрустальная туфелька затерялась среди обломков?

Странно и сюрреалистично держать в руках деньги, которые являются прямым символом того, что я сделала прошлой ночью, — это было стыдно, наверное, унизительно, но в то же время невероятно преобразующе и, к самому большому моему удивлению, — чертовски приятно.

Хотя сейчас я стою здесь, абсолютно голая под пушистым халатом, с деньгами в дрожащих руках, и твёрдо знаю: никогда, никогда больше я этого не сделаю, с Соломом или с кем-либо ещё это было бы совсем не то, это была аномалия, случайность, новичкам иногда везёт, но дважды такое не повторяется.

Только когда я поднимаю пачку денег, я вижу записку, лежащую под ними.

Это небольшой листок элегантного фирменного бланка отеля, и на нём размашистым, уверенным почерком выведено всего три слова:

Позади — сон.

Это строка из того самого сонета Шекспира, который он цитировал ночью, — о похоти, о том страшном и прекрасном чудовище, в которое мы превращаемся в пылу страсти, и о том, как потом мы возвращаемся к себе, а вихрь наслаждений и стыда остаётся позади, как сон.

Мурашки пробегают по моей коже, и я вспоминаю, как он спросил меня: «Кто ты, чёрт возьми?» — и теперь чувствую то же самое, только в обратную сторону.

Да, сон.

Это объяснение имеет гораздо больше смысла, чем любая возможная реальность.

Впрочем, стопка денег в моей руке ощущается предельно реальной.

Наконец я обращаю внимание на телефон.

Несколько пропущенных звонков от мамы — ничего нового, ничего срочного, просто её обычные попытки связаться, когда ей что-то нужно.

Может, это делает меня бесчувственной, но я не бросаюсь перезванивать, я давно научилась: как легко можно позволить её жизни, её вечным кризисам и катастрофам поглотить мою собственную, ведь я всегда та, кто должен всё исправлять.

Есть ещё сообщения от Дейзи.

Где ты?

Поговорила с барменом. Он сказал, ты зацепила какого-то богача!

Уже два часа прошло, он платит тебе сверхурочные, да??

Я возвращаюсь в общагу.

Слушай, урод, если ты это читаешь и обидел мою подругу — знай, я уже заигрывала с охранником, чтобы получить записи с камер. Лучше уезжай из страны, если не любишь тюремный душ.

Последнее сообщение заставляет меня улыбнуться, несмотря на всю нелепость ситуации.

Я набираю её номер.

Она отвечает после трёх гудков, и в её голосе слышится смесь беспокойства и облегчения.

— Скажи, что тебе не нужна больница.

Я смотрю вниз на себя, на этот белоснежный халат, на мои тёмные волосы, растрёпанные и дикие после ночи.

— Больница не нужна, — говорю я.

— Слава богу. Чувство вины было бы полной задницей. Это же я тебя в эту авантюру втянула.

— Заигрывала с охранником? — переспрашиваю я, и в моём голосе звучит лёгкая улыбка.

— Блефовала. Но если бы ты действительно пропала — сделала бы, не сомневайся.

— Тронута, — говорю я сухо, хотя на самом деле это правда, меня трогает её забота, потому что никто другой в моей жизни не стал бы так переживать.

Мои родители, возможно, даже не заметили бы моего отсутствия, а если бы и заметили, то лишь прокляли бы за то, что я больше не приду помогать и не отвечаю на звонки.

А если бы к ним пришёл детектив с вопросами обо мне? Они бы плакали и причитали о своей несчастной судьбе, о том, кто теперь будет о них заботиться, и я знаю это без горечи, я просто принимаю их такими, какие они есть, со всем их эгоизмом и недальновидностью.