Профессор (ЛП) - Скай Уоррен - Страница 44

— Верно, — соглашается профессор. — Вся история — это в той или иной степени ревизионизм. Всегда есть тот, кто рассказывает историю, и тот, чьё повествование замалчивается. Университет, конечно, предпочёл бы, чтобы люди не копались слишком глубоко в тех событиях. Это сильно подрывает его репутацию кузницы великих умов, если показывать, что его собственные студенты и преподаватели когда-то могли быть такими предвзятыми, озлобленными… и жестокими.

В большой аудитории воцаряется гробовая, неловкая тишина.

— Их поймали? — с тревогой в голосе спрашивает Тайлер, и я замечаю, как он переглядывается с Дейзи.

Короткий, резкий кивок профессора. — Место их тайных встреч было раскрыто. И информация была передана не университетскому начальству, а напрямую в полицию Тэнглвуда — под предлогом того, что общество подстрекает к мятежу против властей. Был проведён внезапный ночной рейд.

О боже. У меня холодеют пальцы.

— У студентов, по крайней мере, было формальное право находиться в кампусе, а вот у девушки — нет. Её парень отказался оставить её одну, даже когда этого потребовали вооружённые люди. Особенно тогда. Он не доверял им с ней. И они застрелили его на месте.

В аудитории слышится коллективный сдавленный вздох.

— А когда она в ярости и отчаянии набросилась на них после его смерти, они убили и её.

По моей коже бегут ледяные мурашки. Профессор Стратфорд опускает глаза, и меня охватывает новый, острый ужас — от понимания, что его переполняют эмоции. Я вижу это, даже не глядя прямо в его тёмные глаза, — по едва заметной дрожи в его крупных, обычно таких уверенных руках, по напряжённой линии его плеч. Думаю, это видно сейчас всем. Он медленно берёт со стола свою собственную, потрёпанную книгу с пожелтевшими от времени страницами.

— Вот почему мы изучаем Шекспира, — говорит он низким, хриплым от напряжения голосом. — Не только потому, что он был гениальным мастером слова. Не потому, что он изменил облик литературы. Всё это прекрасно, но главная причина, по которой мы вчитываемся в его работы, — они никогда не перестают быть актуальными. Они не о графах, королях и ведьмах. Они о людях. Они о нас.

На последнем слове его взгляд, тяжёлый и полный смысла, встречается с моим. О нас.

У меня буквально перехватывает дыхание. Только тогда я осознаю, что всё моё лицо пылает не от стыда, а от странного, щемящего волнения. Что моё сердце колотится в груди не от страха, а от осознания невероятной близости, которая возникла между нами в эту минуту. Расстояние между нами, парты, трибуна — всё это исчезает, растворяется без следа. Я хочу его, вопреки всем правилам, вопреки здравому смыслу, и в этот момент я абсолютно точно знаю — он хочет меня в ответ. Что он ведёт ту же самую безнадёжную, изматывающую внутреннюю борьбу. Его страсть — к предмету, к истории, к истине — теперь пропитала собой всю комнату, смешавшись с печалью, болью и той непоколебимой, упрямой надеждой, которая заставляет меня наконец понять, зачем кому-то так старательно и страстно объяснять значение архаичных, забытых слов вроде amerce, caitiff или ropery кучке уставших, вечно страдающих от похмелья подростков.

— После того кровавого рейда последовала волна возмущения, — продолжает он, собравшись. — Студенты и некоторые преподаватели устраивали акции протеста, распространяли листовки. Были приняты новые университетские правила, гарантирующие право студентов на свободу ассоциаций и безопасные собрания на территории кампуса. Но Шекспировское общество, то, что от него осталось, было, по понятным причинам, глубоко напугано. Оно ушло в ещё большую тень. А без своего лидера, который задавал вектор, в последующие десятилетия изначальная миссия стала… размываться. Появились просто вечеринки. Эпатажные выходки. Провокации, которые иногда были настолько опасными, что университет вынужден был снова их пресекать, хотя на этот раз уже с гораздо большей осторожностью.

Эта история разительно, до боли отличается от той гордой, тщательно отлакированной версии, что изображена на фреске в кабинете декана. Действительно, ревизионизм в чистом виде. Полагаю, логично, что они не хотят афишировать самые мрачные пятна в своей истории во время официальных экскурсий для абитуриентов. Но как мы сможем предотвратить повторение подобного, если не будем знать, что это уже происходило? В нашей собственной, сегодняшней политике и в жизни кампуса уже хватает расколов. Мы выбираем свою сторону и объявляем другую жестокой или, что ещё хуже в академической среде, просто глупой. Это ведёт к разрыву коммуникации. К утрате взаимопонимания. К нагнетанию страха… а теперь мы знаем. Теперь мы знаем, к чему это в конечном счёте может привести. К тому, что двое людей окажутся в одной могиле. К тому, что двух влюблённых застрелят из-за Шекспира.

Профессор Стратфорд встаёт и впервые за весь семестр подходит к большой грифельной доске. Его движения резки. Он берёт мел, и его угловатый, бескомпромиссный почерк выводит на зелёной поверхности заголовок:

Сравнительный анализ. Эссе.

6–8 страниц.

Одинарный интервал, кегль 12, шрифт Times New Roman.

Не менее двух академических источников.

Пока он пишет, я лихорадочно записываю все требования в свою тетрадь. Остальные студенты торопливо достают из сумок ноутбуки и планшеты, которые они забросили в начале эмоционального чтения. Ещё до того, как шум полностью стихает, профессор Стратфорд поворачивается к нам лицом.

— Выберите одну трагедию из современной медиакультуры или из реальной, недавней истории. Проведите её сравнительный анализ с «Ромео и Джульеттой», сделав особый акцент на противопоставлении эстетического восприятия и исторического контекста. Это задание будет составлять значительную часть вашей итоговой оценки за четверть.

Коллективный, протяжный стон на мгновение заглушает его слова. На его лице мелькает быстрая, почти что озорная улыбка. Он решительно кладёт мел на уступ доски.

— Вторая половина оценки? Участие в дискуссиях. Спасибо всем, кто читал сегодня и на прошлых занятиях. А также тем, кто задавал вопросы и делился своими мыслями в ходе наших обсуждений. Если вы до сих пор этого не делали — самое время начать. Работайте.

Затем он разворачивается и скрывается в своей крохотной примыкающей к аудитории каморке-кабинете, тихо, но чётко закрыв за собой дверь.

Аудитория мгновенно взрывается оживлёнными разговорами об эссе — обсуждаются его сложность, открытые возможности, а также тот шокирующий факт, что оно будет так много весить в итоге. Плюс небольшой сюрприз в виде того, что всё это время наше участие тоже учитывалось.

— Эмм, здравствуйте! Маленькое предупреждение заранее не помешало бы! Он же мог нас предупредить! — слышится возмущённый голос.

— Вообще-то, я кое-что знал о Шекспировском обществе и раньше, — заявляет кто-то другим тоном, полным самодовольства. — Но теперь, когда он рассказал об этом всем, я уже не могу использовать эту тему для своего эссе. Идея испорчена.

Раздаётся новый, дружный стон.

— А у меня на той же неделе дедлайн по огромному проекту по греческой классике!

И в моей собственной груди бьётся тревога. Обычно наши задания были куда более сфокусированными, узкими. На вводном курсе по литературному анализу мы писали о том, как применить формалистский подход к конкретному тексту… после того как весь семестр применяли этот самый подход к тому же тексту на семинарах. Это было похоже на ритуальную декламацию. Нужно было просто перефразировать услышанное, сделать вид, что это твои собственные мысли. Готово. Это же задание… оно другого порядка. Оно сложнее. И, как это ни парадоксально, в тысячу раз интереснее.

Мои губы сами собой кривятся в лёгкую, невольную улыбку, когда я смотрю на свой листок с заметками, написанными наклонным, нервным почерком. Он мог бы рассказать нам об этом в первый же день, раздать сухой, скучный план занятий, как делают все остальные преподаватели. Но тогда бы это означало совсем другое. Тогда бы мы не прожили эти две недели в ритме «Ромео и Джульетты», не слышали, как её читают вслух разными голосами, не вслушивались в его анализ — настоящий, глубокий анализ, даже если он иногда подавался в обёртке похабной шутки или язвительного замечания. Нет, я понимала, почему он поступил именно так. Прозорливость — не всегда дар. Иногда это проклятье.