Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 107

Встречи на высшем уровне лидеров России и Запада отражали (и отражают) межцивилизационные различия. То, что так важно представителю Запада: анализ, четкая фиксация договоренностей, компромисс — кажется неважным представителю не-Запада. Последний ценит эмоциональные узы, общий тон, взгляд, честное слово, тост, характер приема, цвета флагов, форму одежды — словом, все символические атрибуты. Анализ и скрупулезность лежат в одной плоскости, эмоции и лояльность — в другой. Не противодействуя друг другу, они помогают добиться договоренности на начальном этапе, но впоследствии то, что важно одной стороне, оказывается абсолютно неважным для другой, следствием чего является непонимание, эскалирую-щее к растерянности, озлобленности, взаимным обвинениям.

Это подтверждает новейшая история.

Первая встреча Востока и Запада на высшем уровне в Новейшее время произошла в Тегеране в ноябре 1943 г. Сталин использовал все доступные ему средства дипломатии, чтобы установить дружественные узы. По его приглашению президент США Ф. Рузвельт поселился в резиденции на территории советского посольства в Тегеране; жестом доброй воли было обещание Сталина вступить в войну с Японией через два-три месяца после окончания войны в Европе. Но и в Тегеране, и позднее в Ялте и Потсдаме задача изучать стратегические карты поручалась помощникам. Это Черчилль, а не Сталин скрупулезно (в процентах!) обозначил будущие зоны влияния СССР и Запада в странах Восточной Европы. Сталин лишь мельком взглянул на листок с цифрами и кивнул в знак согласия. Однако его слово было надежно: Греция действительно не получила помощи из Москвы, советские войска были выведены из Ирана. Но его обидела несогласованная остановка поставок по ленд-лизу. Для Г. Трумэна здесь не было проблемы: в статуте о порядке ленд-лиза говорилось, что помощь оказывается лишь в военное время, которое для СССР прекратилось 9 мая.

Импульсивный автохтон Н.С. Хрущев шел тем же путем символов и жестов, так как иного, разумеется, и не знал. Для Запада были полной неожиданностью вывод советских войск из Финляндии и Китая, объединение Австрии, сокращение численности вооруженных сил на 120 000 человек. Все попытки рационализации поведения советского руководства ничего не дали, пришлось западному истеблишменту воспринимать поведение Москвы как данность. Но когда Хрущев попытался нарушить статус-кво, ввезя ядерное оружие в западное полушарие без предварительных согласований с Западом, с его стороны понадобилась угроза ядерной войны, что и разрешило Карибский кризис. Еще раз отметим: два мира — два подхода. Хрущеву были важны полет шпиона Пауэрса накануне встречи на высшем уровне в Париже, молчание Дж. Кеннеди в Вене (1961), личные письма к нему Кеннеди в декабре 1962 г. — именно они привели Хрущева к обещанию вывезти с Кубы советские ракеты. Но он не приравнял советские ракеты на Кубе и американские в Турции, хотя такое рассуждение сразу же могло перевести спор в рациональное русло. В то же время Кеннеди не нужно было даже убеждать: следуя своей западной логике, он вывел ракеты с турецкой территории.

Борьба символизма и анализа была продолжена в годы автохтона Л.И. Брежнева. Например, в Сан-Клементе, вручив со слезами на глазах (по свидетельству самих Р. Никсона и Г. Киссинджера) подарки, он предложил президенту Никсону радикально решить китайский вопрос с юга и с севера. Визиты западных руководителей в Россию вспоминаются им по выездам в Завидово, посещению грота в Крыму, обмене катера на автомобиль… Но мало кто вспоминает о проведенном во время встречи анализе мирового соотношения сил, аргументах за или против той или иной стратегической системы. Переговоры экспертов в Министерстве иностранных дел в Москве велись своеобразно (если оценивать их с позиций Запада): выслушав (и передав «наверх») аргументы западных коллег, эксперты советской стороны напряженно ждали телефонного звонка. Именно он доносил согласие (или несогласие — если символы не обнадеживали) советской стороны.

Историографический анализ переговоров по ядерным или обычным вооружениям между Востоком и Западом дает совершенно другую картину, чем в книгах С. Тэлбота о переговорах по СНГ, где все логично, драматично и рационально. Западный ум не терпит хаоса, он видит во всем классическую битву аргументов и компромиссную развязку. В российской жизни продолжалась битва между сердцем и умом, между чувством и разумом, между символом и анализом, когда ключевое слово — «обещание». Для российской стороны самое важное — обещание, данное в конфиденциальной обстановке. Оно создает столь ценимую «тайную дружбу», невидимое другим взаимное понимание, человеческое общение, которое может нарушить логику всех уже сложившихся взаимосвязей, когда путают личное с государственным, вносят элемент эмоциональной неопределенности в строгий часовой механизм защиты государственных интересов.

Показателен пример, о котором пишет в своих мемуарах посол А.ф. Добрынин. Он касается позиции министра обороны СССР Д.Ф. Устинова, в чьем здравом смысле, осведомленности, энергии, уме и деловых качествах, пожалуй, никто не сомневался. Во время советско-американской встречи на высшем уровне в Вене министрам обороны — Устинову и Брауну — было предложено встретиться отдельно для профессионального обсуждения проблем разоружения. Маршал Устинов возвратился в советскую резиденцию довольно быстро и обратился к Брежневу со словами: «Я не могу себе представить, как Громыко и Добрынин выносят переговоры с американцами. Я пытался подойти к Брауну со всех сторон, говорил ему о перспективах, перечислял наши уступки. Но он был очень скованным и ничего не обещал в ответ. С меня достаточно». [184].

Сложности понимания

Отказ обещать что-либо воспринимался советской стороной как нежелание обсудить проблему серьезно. Но для западной стороны призыв обещать что-то не отвечал рациональной манере ведения переговоров. (Речь не идет о том, чтобы определить, чей подход лучше. Важно отметить сам факт: «что мило сердцу твоему, то может быть уму постыло». И наоборот.) Горбачев, такой универсалист и западник в заоблачном мире идей («новое мышление для нашей страны и для всего мира»), на бренной земле был партийным функционером из провинции, которому символы были нужны не менее, чем его предшественникам в Кремле. На своей первой встрече с вице-президентом Дж. Бушем и государственным секретарем Дж. Шульцем Горбачев говорил не о национальных интересах своей страны. Оказывается, он видел свою задачу в том, чтобы «помочь всем странам». Широким жестом он пообещал американским руководителям не требовать обратно Аляску и Сан-Франциско [346].

Показательно и то, какими информационными источниками об администрации Рейгана пользовался Горбачев. Он и не пытался скрыть эти источники. С торжествующим видом он заявил пораженному Шульцу, что знает все его идеи и показал стандартный политологический сборник «Соединенные Штаты в 1980-е гг.», созданный группой консервативных специалистов Гуверовского института, которые никогда не мечтали, что их труд будет назван ключом к идейному кредо республиканской администрации Рейгана. При первой же встрече с Шульцем Горбачев заявил: «Вы думаете, что находитесь впереди нас в технологии и сможете воспользоваться своим превосходством против Советского Союза? Это иллюзии…». «Я обеспокоен, — пишет Шульц, — насколько невежественны или дезинформированы Горбачев и Шеварднадзе» [346]. Э.А. Шеварднадзе, приехав первый раз в Вашингтон, не нашел ничего лучшего, чем обвинить правительство США в травле черных и дискриминации женщин, хотя именно в этот момент за столом переговоров сидели заместитель госсекретаря Роз Риджуэй и председатель Комитета начальников штабов темнокожий генерал Колин Пауэл.

Интересно мнение Шульца и других американских функционеров о российских лидерах. «Он (Горбачев) складывал подарки у наших ног — уступка за уступкой», — пишет тот же Шульц [346]. Но Шульц не благодарит за эти уступки, а отмечает, что они — «результат нашего (т. е. американского. — А.У.) пятилетнего давления на них» [346]. На слова Горбачева, что «американская политика заключается в выколачивании-максимума уступок», Шульц с улыбкой отвечал: «Я утру вам слезы» [130]. Конгрессмен Э. Марки оценил согласие СССР уничтожить свои ракеты средней дальности как «лучшее, что русские предложили нам со времен продажи Аляски». (Стоит напомнить, что и Аляска была продана так же: госсекретарь Сьюард от волнения не спал всю ночь, а посол России, нисколько не волнуясь, зашел за деньгами в госдепартамент.)