Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 109

Устроители Содружества Независимых Государств с их непониманием будущего этого образования вызывали у американцев шок. «Вы говорите, что предусматриваете создание центрального военного командования, — А спросил Бейкер российского министра иностранных дел А. Козырева, — но кто будет контролировать отдельные части на отдельных территориях?» По словам Бейкера, этот вопрос привел Козырева в замешательство. Это разозлило госсекретаря: «Мы что, должны проводить десять раундов дискуссий?» Затем, будучи в гостях у Шеварднадзе, глава американской дипломатии жаловался: «Я обеспокоен тем, что члены нового Содружества не знают, что делают» [130].

Президент Б.Н. Ельцин смотрел в будущее с надеждой, что военная система Содружества «сольется» с НАТО: «Важной частью безопасности России является вступление в ассоциацию с единственным военным союзом в Европе». Российский президент объяснил Бейкеру, как работают системы запуска стратегических сил: «Руководители Украины, Казахстана и Белоруссии не понимают, как все это работает» [130].

Через 30 минут в том же кабинете Горбачев к вящему изумлению Бейкера объявил, что «процесс еще не закончен». Это прозвучало так неубедительно, что госсекретарь стал доставать веламинт и, видя взгляды Горбачева и Шеварднадзе, дал и им по таблетке. Пожалуй, это было единственное, что они могли получить от американской дипломатии.

Бейкер не верил в долгожительство СНГ, но полагал, что Содружество будет способствовать разрешению локальных конфликтов. На встречах государственного секретаря Бейкера с лидерами России, Украины, Белоруссии, Казахстана «одна тема была постоянной: интенсивное желание удовлетворить Соединенные Штаты». По утверждению Бейкера, «…они жаждут нашей помощи. Наша помощь может быть использована для определения направления того, что они делают».

Эмоциональный натиск Востока не производил ни малейшего впечатления на западных собеседников. Об этом свидетельствует сравнение мемуаров, с одной стороны, государственных секретарей США Шульца и Бейкера, а с другой — Горбачева и Ельцина. Читая их, можно усомниться, что их авторы вспоминают об одном и том же событии. Если Шульц и Бейкер удивляются спешке Шеварднадзе и Горбачева и проводят собственный анализ советских намерений, то Шеварднадзе и Горбачев придают огромное значение рыбалке в Вайоминге, горячим речам заполночь, обмену авторучками при подписании договоров. Как сказал Р. Киплинг, Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и им не сойтись никогда.

Рассмотрим отношение России и Запада к самой острой проблеме второй половины 90-х гг. — расширению НАТО на восток. На месте русских любой западный юрист вспомнил бы о Парижской хартии 1990 г., о твердом обещании Североатлантического союза «не воспользоваться ситуацией ослабления Востока» (копенгагенская сессия Совета НАТО 1991 г.). Современные российские руководители словно не придавали никакого значения этой хартии, забыли о ней, но хорошо помнили, что в ответ на самый щедрый жест Горбачева, давшего в ноябре 1990 г. обещание уничтожить десятки тысяч российских танков, Запад всего через четыре года решил разместить свои танки на польской границе. В 1995 г. (пятидесятилетие Победы) руководство России беспокоилось совсем о другом — посетит ли Президент США Красную площадь и Поклонную гору, будет ли возможность у российского руководства приехать на очередную встречу глав «большой семерки» и превратить «семерку» в «восьмерку». В апреле 1996 г. лидерам из «большой семерки», приехавшим в Москву на конференцию по ядерным проблемам, с огромной гордостью показывались обновленные залы Кремля, но в то же время протокол конференции российский Президент подписал истинно по-русски, не глядя, и, кроме того, пообещал заручиться подписью китайского руководства, так как он отправлялся в Пекин. Ни в одном действии не просматривается понимание национальных интересов, за которые надо сражаться без неистребимого символизма, очень твердо, не прибегая к приемам проникновения в западную душу.

Важно определить грань между угаром символизма и хмурой реальностью дня, следующего за праздником дружбы. Мы — заложники своего прошлого, своей истории, своей памяти, своей литературы, своей цивилизации. Мы никогда (в обозримое время) не будем западными людьми. И, осознав это, постараемся не забыть лучшее в нас — искренность, простоту, широту взгляда, откровенность, желание подняться над прозой жизни — все, что часто уводит нас от плоской рациональности. Но ничто, кроме упорной головной работы, не позволит нам войти в технологический мир, конструируемый ныне Западом.

Перенапряжение в гонке вооружений

Завершение холодной войны вызвало много вопросов о том, как она возникла (спор предшествующих сорока лет), как ушел с мировой арены ее восточный полюс. Сейчас очевидна слабость и неадекватность теорий международных отношений. Нет сомнения в том, что мы находимся на ранней стадии осмысления случившегося. Грядущие объяснения будут и более сложными, и более софистичными.

Но постепенно сложилось несколько стереотипов подхода к проблеме, и мы их обозначим.

Первый!. Когда Р. Рейгана спросили о величайшем достижении его президентства, он ответил: «Я выиграл холодную войну» [226]. Президенты Р. Рейган и Дж. Буш (вольно или невольно) возглавили ту школу историографии, которая считала причиной распада СССР его неспособность быть на равных с США в гонке стратегических вооружений. СССР более не мог направлять на военные нужды 40 % своего научного потенциала и до 28 % внутреннего валового продукта.

Президент Буш именно так объяснял крушение Советского Союза: «Советский коммунизм не смог соревноваться на равных с системой свободного предпринимательства… Его правителям было губительно рассказывать своему народу правду о нас… Неверно говорить, что Советский Союз проиграл холодную войну, правильнее будет сказать, что западные демократии выиграли ее» [385]. Министр обороны К. Уайнбергер утверждал, что решающее значение в этой победе сыграла гонка вооружений: «Наша воля расходовать больше и укреплять арсенал вооружений произвела необходимое впечатление на умы советских лидеров… Борьба за мир достигла своего результата» [396]. Сенатор X. Ваффорд считал причиной победы США в холодной войне решимость «Конгресса и большинства американцев израсходовать триллионы долларов на системы ядерного сдерживания, огромные конвенциональные вооруженные силы, расквартированные по всему миру, и субсидирование глобальной сети союзных государств» [400].

Бывший министр обороны и глава ЦРУ Дж. Шлесинджер назвал окончание холодной войны «моментом триумфа Соединенных Штатов — триумфа предвидения, национальной решимости и твердости, проявленных на протяжении 40 лет» [333]. Эту интерпретацию победы США в холодной войне не поставили под сомнение ни специалисты, ни средства массовой информации Америки. Так появилась официальная версия: именно политика Рейгана — Буша привела к крушению коммунизма [269].

Член сенатского комитета по международным делам сенатор Р. Лугар отмечает:

«Рональд Рейган выступил за увеличение военных ассигнований и за расширение военных исследований, включая Стратегическую оборонную инициативу. Эти программы оказались основой достижения Рейганом поразительных внешнеполитических целей, таких, как откат коммунизма советского образца, переговоры об уничтожении ракет среднего радиуса действия в Европе и сокрушение берлинской стены… Достижение целей Рейгана продемонстрировало неопровержимую мудрость его политики» [282].

Прежний главный редактор «Форин Афферс» у. Хайленд утверждал, меняя акценты, что Горбачев поддался давлению западных военных инициатив на фоне делегитимации советской системы, дискредитированной гласностью [239]. Р. Рейган, как и президент Картер до него, интенсифицировал западную политику в отношении СССР и добился ожидаемых результатов.

Собственно говоря, американская политика на протяжении сорока с лишним лет является продолжением долговременного стратегического замысла Г. Трумэна: «России следует показать железный кулак» [377]. В 80-е гг., когда к власти на Западе пришли более склонные к самоутверждению лидеры — М. Тэтчер (1979), Р. Рейган (1981), Г. Коль (1982), надежды Москвы на мир с Западом развеялись окончательно, и напряженностъ жесткого соревнования стала более ощутимой. Речь шла о победе или поражении в самой большой идеологической войне XX в.