Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 111

Часть интерпретаторов отстаивает тот тезис, что первопричиной краха СССР явился российский термидор середины 20-х гг.: революционеры 1917 г. были в конечном счете отодвинуты (и уничтожены) сталинистами, ведшими страну к централизации и тоталитаризму. Эти интерпретаторы с большой охотой цитируют тезис М.С. Горбачева: «Страна задыхалась в тисках бюрократической командной системы, она подошла к пределу возможностей» [55].

Сторонников этого типа интерпретации (при всех их внутренних различиях) объединяет следующий постулат: система либеральной рыночной экономики проявила свое превосходство над плановой системой коммунистического хозяйствования. Не только вожди в Кремле, но и широкие массы пришли к выводу, что коммунизм не может быть успешным соперником капитализма, поставившего на службу современную науку [210]. Ф. Фукуяма определил триумф либерализма так: «Решающий кризис коммунизма начался тогда, когда китайское руководство признало свое отставание от остальной Азии и увидело, что централизованное социалистическое планирование обрекает Китай на отсталость и нищету» [202]. На ранней стадии своего становления социалистическая экономика добилась многого, но в закатные десятилетия не сумела удовлетворить все более настойчиво излагаемые нужды массового потребителя — это особенно хорошо видела советская интеллигенция и население стран Восточной Европы. В своих мемуарах Е. Лигачев указал на кризис советской экономики в 80-е гг. как на решающий фактор. Лигачев цитирует решение Политбюро, принятое в конце 1987 г., о необходимости переключения с центральнопланируемой экономики на контрактные соглашения между производителями и субподрядчиками — именно с этого момента ощутилось колебание колосса.

Смысл подобных интерпретаций в утверждении, что коммунизм был социально болен изначально и требовались лишь время и выдержка Запада, чтобы свалить великана. Неэффективность идеологии была заложена в учении и в порожденную этим учением реальности. С первых же лет господства коммунизма в России лишь энтузиазм, помноженный на насилие, позволял коммунистическому строю держаться на плаву. Такое явление не могло существовать исторически долго. Неадекватность коммунизма нуждам конца XX в. явилась причиной крушения Советского Союза.

Но такое объяснение краха СССР немедленно вызывает вопрос: если коммунизм — это болезненное извращение человеческой природы, то почему (и как) Советский Союз в течение 50 лет превосходил по темпам развития наиболее развитые страны мира? Даже самые суровые критики признали, что «советская экономика сама по себе не погрузилась в крах. Население работало, питалось, было одето, осваивало жилье — и постоянно увеличивалось» [265]. Более того, эта экономика позволила создать первый ядерный реактор, производящий электричество, первое судно на воздушной подушке, первый искусственный спутник Земли, реактивную авиацию и многое другое, вовсе не свидетельствующее о научно-технической немощи. Неизбежен вопрос: если коммунизм был смертельно болен, почему он болел так долго и при этом не имел видимых летальных черт?

Удивительно, с какой легкостью сейчас диагностируют неизлечимую болезнь коммунизма те, кто всего несколько лет назад ужасался его могуществу и призывал сдерживать его неодолимую мощь. Такие всегда убежденные в своей правоте идеологи, как 3. Бжезинский, говорят о Советском Союзе как об аберрации истории, о смертельной внутренней болезни коммунизма, которая обрекла его на гибель [147]. Но многие десятилетия они уверяли мир в феноменальной крепости коммунизма, еще вчера призывали бороться с «явно выраженной угрозой», которую могли остановить только самые масштабные контрусилия. Внезапно об этой «явно выраженной угрозе» стали говорить как о смертельно больном обществе. Но можно ли одновременно быть и всесильным, и бессильным?

Итак, анализ второй интерпретации свидетельствует о том, что мощь коммунизма была преувеличена, а степень западного воздействия на него завышена чрезвычайно.

Кризис внутренней эволюции

Третья мощная интерпретационная волна исходит из примата внутренних процессов в СССР. Сторонники этой теории характеризуют все прежние объяснения как «не учитывающие транснациональных процессов, не объясняющие внутрисистемных перемен» [221] и придают первостепенное значение распространению (посредством радио, телевидения, всех форм массовой коммуникации) либеральных идей, привлекательных идеологических конструктов, подчеркивая воздействие либерального мировидения на замкнувшееся в самоизоляции общество. Одновременно, считают они, «более агрессивная внешняя политика Рейгана подорвала нервы кремлевского руководства и дискредитировала доминирующую парадигму советско-американских отношений среди советской политической элиты» [314]. Для этой школы характерно сосредоточение на мировоззрении новой когорты коммунистических лидеров, на психологии фигур, определивших исход соревнования Восток — Запад, на их персональных чертах, их амбициях, предлагаемом ими идейном выборе, на логике внутрифракционной борьбы.

В фокус анализа должны попасть произошедшие в СССР и восточноевропейских обществах перемены, такие, как возникновение своего рода среднего класса (со своими новыми претензиями), формирование либерального подхода к экономике, культуре, идеологии. Критически важны те либеральные идеи, которые получили массовую поддержку.

«Решающим оказалось моральное переосмысление семидесяти с лишним лет социалистического эксперимента, потрясшее нацию, а вовсе не «Звездные войны» Рональда Рейгана. Сказался поток публикаций о правах человека в Советском Союзе, об искажениях моральных и этических принципов, которые дискредитировали систему, особенно когда эти публикации вошли в повседневную жизнь граждан посредством органов массовой информации. Именно это сфокусировало движение за перемены и побудило население голосовать против морально коррумпированной прежней элиты» [253].

О роли диссидентов написано множество книг. Особенно эффективными исследователям кажутся критики марксизма внутри самого марксизма. Американец Р. Тарас писал: «Сокрушило марксизм существование «двух марксизмов» — «научного» марксизма, признанного социалистическими государствами, и «критического» марксизма, воспринятого всеми противниками идеологии московитов» [234]. Теоретики указывают, что впервые на востоке Европы к 80-м гг. стало складываться гражданское общество и именно оно бросило в конце 80-х гг. вызов коммунистической системе (А. Кунатас, Р. Миллер). Особую роль в этом процессе сыграли просвещенные слои общества. Изменения, начатые сверху, «получили критически важную поддержку снизу. Советская интеллигенция встретила гласность с величайшим энтузиазмом и начала увеличивать пределы допустимого» [289].

Движение за мир как на Востоке, так и на Западе, растущее чувство бессмысленности холодной войны подорвало ее сильнее, чем любые ракеты. Противодействуя холодной войне, поднялись сторонники более взвешенной политики [172]. Возмущенные Рейганом американцы выступили за переговоры с Советским Союзом, за нулевое решение, отмену производства ракет MX, изменение военного планирования, отмену противоспутникового орржия, ограничения на СОИ, за предотвращение интервенции в Центральной Америке. Экологическое движение стало важным фактором отношений Востока и Запада [406].

Развитие многосторонних контактов создало базу для формирования в СССР слоя, заинтересованного в улучшении отношений с Западом.

Отсюда следует вывод, что именно «внутреннее неудовлетворение играло главную роль в том, что советский лидер пришел к убеждению предпринять меры, которые уменьшили бы военную мощь его страны больше, чем мощь США». Американский историк П. Реддавей полагает, что «открытые выражения массового недовольства» пошатнули гиганта.

Но если бы это было так, то и советский правящий класс стремился бы реформировать страну. Однако высший эшелон власти так и не выделил жрецов разрядки, кроме М.С. Горбачева и (позднее, под его воздействием) Э.А. Шеварднадзе и А.Н. Яковлева. Только в 1988 г., удалив основных политических соперников, Горбачев мог смело проводить свой курс.