Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 26

Когда в 1708 г. Карл вошел в русские пределы, его ураганное наступление произвело глубокое впечатление и на Западе, и на окружение Петра. Отступая, теряя надежду, русский царь, не имея другого средства остановить западного завоевателя, прибег к тактике выжженной земли. Англичанин Джеффрис писал из шведской армии, что русские сожгли все пространство от границы до Смоленска. Шведы, выступая в данном случае авангардом Запада, были готовы к различным неожиданностям, но не к такой отчаянной самоотверженности. Однако шведы верили в свою удачу и вопреки всему продвигались в глубину неведомой страны. Через несколько месяцев после начала кампании их отделяли от Смоленска уже лишь семь шведских миль, от Москвы — 40 миль, но пространство, как поняли шведы, не являлось решающим обстоятельством. Характер сопротивления говорил о безграничной жертвенности русских. Хотя Карл с удовлетворением отметил, что «теперь русские вошли в собственные пределы», он вскоре был вынужден признать, что новая Россия сражается не только с прежней беззаветностью, но и с новым мастерством. Можно сказать, что 1708 г. стал решающим рубежом: Россия в жестоком испытании постепенно преодолевает свое фатальное отставание в военной сфере.

Накануне Полтавской битвы находившийся в шведском лагере Джеффрис считает необходимым признать: «Московиты стали учить свои уроки лучше, чем когда-либо после Нарвы и Фрау-штадта, они уже равны (если не превосходят) саксонцам в дисциплине и доблести; правда, их кавалерия еще уступает нашей, но их пехота упорно держится за свои позиции и их теперь трудно смутить. Они (русские. — А.У.) уже используют самые изощренные методы, они держат нас в состоянии постоянного напряжения» [244]. Россия впервые (и первой среди незападных стран) создала армию, равную западной, благодаря чему стала возможной полтавская победа. Полтавская битва произвела на Запад глубокое впечатление. По оценке американского политолога П. Кеннеди, «потрясающая победа России над шведами при Полтаве поставила все прочие державы перед фактом превращения когда-то отдаленного и в значительной степени варварского Московского государства в участника европейского расклада сил… Теперь Западу было исключительно трудно, может быть даже невозможно завоевать ее». Важнейшим для России обстоятельством явилось то, что независимость России была обеспечена на столетия. Новая Россия превратилась в страну, способную противостоять насильственному внешнему влиянию. Одним из косвенных результатов победы России над прославленным западным полководцем стало восстановление Данией и Саксонией военного союза с Россией.

Россия в европейском раскладе сил

Получив первую же гарантию выживания страны, царь начал укреплять ее внутренние структуры. Проанализировав европейский опыт, он посчитал оптимальным для России образцом шведское государственное устройство: формирование четырех сословий, отделение военной службы от гражданской, главенствующие прерогативы сената и коллегий, деление всей страны на губернии. За четверть века фасад России приобрел западный облик. Что же касается глубины преобразований, то прямому западному воздействию подверглись не более 0,5 % российского населения. Результаты реформ определяются соотношением внутренних потребностей развития и внешних факторов. В России внутреннее осознание необходимости развития объясняется влиянием западного примера и страхом перед будущим в условиях отсталости.

Как подчеркивает Н. Рязановский, «большинство исследователей Петра Великого и его правления отмечают тот факт, что он отвернулся от московского прошлого к новому миру Запада; но они часто недооценивают страсти и психологической мощи его реакции и убеждений. Прошлое означало для монарха невежество, предрассудки, неэффективность и коррупцию — в политических терминах слабость и поражение; Запад представлял собой знание, разум и спасение. «Западничество» Петра Первого тем более примечательно, что он Не восхищался всем слепо, но всегда старался отделить как на Западе, так и дома здоровые зерна от плевел и всегда оставался убежденным русским патриотом» [325].

По оценке А. Тойнби, «петровская политика ставила своей целью превращение русского универсального государства в одно из государств современного западного мира, с тем чтобы русский народ мог занять определенное место среди других западных наций. Стратегия Петра Великого была направлена на то, чтобы при включении России в западное сообщество в качестве равноправного члена сохранить ее политическую независимость и культурную автономию в мире, где западный образ жизни уже получил широкое признание. Это был первый пример добровольной самовестернизации незападной страны» [100].

Осознав свое отставание от Запада, власть в России стала оппозицией (в той мере, в какой она ощущала свою ответственность) по отношению к собственному народу. Даже одежду, вкусы, способы разрешения основных жизненных проблем русская элита, начиная с 1700 г., пыталась изменить на инородные. Вольтер писал: «Искусства и ремесла были перенесены в земли, многие из которых были в те времена дикими… Законы, полиция, военная дисциплина, военно-морской флот, торговля, мануфактуры, науки, искусства — все это пришло в Россию» [386]. По мнению «отшельника из Вернэ», «создание Российской империи было величайшим событием после открытия Нового света».

Поразительно, но с тех пор правители на Руси делятся, не на доморощенных (автохтонов) и западников, а на западников и ультразападников, на сторонников постепенных изменений и приверженцев экстренных перемен.

В те далекие времена Петр пытался решить подлинно драматическую дилемму (возможно, самую большую драму всемирной истории), вставшую перед страной в условиях неравного развития, грозящих необратимостью отставания. Но и тогда, и сейчас во всех важнейших случаях концентрации российских сил с целью решения задачи приближения к Западу державная власть, осуществляя физический, материальный бросок, препятствовала идейно-культурному сближению русского народа с Западом. Но это в конечном счете оказывалось не менее важным, чем дополнительное приращение экономических показателей. Серьезные реформаторы, осознавая современную им реальность, должны были признать (если им не изменяло мужество), что наиболее важным элементом перемен являлась культурная реориентация, т. е. воспитание своего народа самодостаточными гражданами, а не согласными на любую долю спартанцами. У русского народа, никогда не знавшего легкой доли, вполне хватало спартанского стоицизма. Но не хватало организованной раскрепощенности, веры в свою персональную судьбу, исторического видения, «откуда и куда» течет поток мировой истории, отвращения к жизни за спиной любого самодура, желания созидать свою судьбу, не теряя достоинства.

Самая сложная проблема русской истории заключается именно в этом. Своим талантом и трудом русские доказали, что они могут быть равными другим в культуре, литературе и науке, в освоении континента и космоса. Цифры говорят об этом лаконично и убедительно: в 1750 г. на Россию приходилось 5 % мирового валового продукта, в 1800 г. — 5,6 %; в 1900 г. начинает ощущаться индустриальный бросок — 8,8 %; в 1953 г. — 16 %, в 1990 г. — 21,1 %.

Стойкость ментального кода

Но в русском народе так и не произошло расщепления массы на атомы, превращения населения в граждан, перехода от коллективной ответственности к персональному самоуважению, разделения общины-мира на единомышленников, колхоза на хуторян, народа с общим сознанием на сообщество параллельно идущих личностей. В принципе такая трансформация связана с потерей национального лица, с изменением исконных начал. Именно попытки национальной рекультуризации, попытки изменить культуру народа стали трагедией и казненных на Красной площади стрельцов, и печальных в своем ностальгическом трансе славянофилов, и загнанных историей евразийцев, выброшенных Октябрьской революцией на Запад. Но трагедия осталась, она с нами (как и с теми, кто из-за социального легкомыслия «не видит проблемьк>). Потерять прежнюю культуру, неизбежными последствиями чего являются дезориентация, криминализация, стихийно-культурный бунт, означает претерпеть жесточайшие конвульсии отказа от «веры предков», горечь признания худших черт своего народа.