Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 4

Особый ментальный код

Относительно мирное развитие, отсутствие уничтожающих завоеваний, усвоение античного наследия (Ренессанс), изобретение книгопечатания, изменение отношения к Богу (протестантизм и установление светской власти в католических странах), просвещение, развитие науки и промышленности обусловили уникальность Запада. И.В. Гете гениально упростил сюжет: Фауст просит земного могущества у темных сил, он готов держать ответ потом. Стремление к земному могуществу стало основой всепобеждающего типа мышления западного человека. Фаустовский тип мышления преобразил расу хлебопашцев и прибрежных мореплавателей. Их внутренняя раскрепощенность, взрыв их энергии сделали Землю, впервые опоясанную Магелланом в кругосветном путешествии 1519–1522 гг., всего лишь островом, окруженным четырьмя океанами. Пространство оказалось замкнутым, теперь его надлежало исследовать и соответствующим образом использовать. Когда читаешь книги западноевропейских путешественников, отважно бросившихся покорять континенты, то поражает прежде всего не стиль, не свежесть впечатлений, не литературный талант, а стальная, несокрушимая уверенность пилигрима в себе, взгляд на все эти необозримые царства китайских богдыханов, индийских моголов, оттоманских султанов и русских царей как на своего рода миражи, которым еще предстоит знакомство с подлинно значимым миром — западноевропейским. Волей истории, географии и прекрасного наследия западноевропейцы обретают главное оружие, обеспечившее вызов Запада, — веру в собственные силы, убежденность в постигаемости мира, уверенность в достижении любых рационально поставленных целей, в господстве разума над иррациональной стихией, спонтанную внутреннюю коллективную солидарность, способность без мучений обеспечить коллективное творчество, безукоризненную общую память.

Характерно, что сами представители Запада обычно отвечают на вопрос о причинах притягательности своей цивилизации убежденно и кратко: сила их религиозных идеалов, несравненные достоинства их культуры, совершенства их политических учреждений. Им самим непросто ощутить подлинный источник своей мощи. Как полагает американский политолог Т. фон Лауэ, «никогда не ставящие под сомнение базовые основания своих обществ — даже в крайних проявлениях самокритики — они не ощутили невидимых структур индивидуальной и коллективной дисциплины, которая обеспечила все их достижения и оказалась столь трудной для имитации за пределами Запада».

Первое, что отличало Запад от остального мира, — неутолимая и неистребимая воля «достичь предела», мистическая вера в свою судьбу, практичность, отношение к миру как к арене действий, где каждый шаг должен быть просчитан, где обстоятельства времени и места рассматриваются как объекты манипуляции. Восприятие жизни как целенаправленного путешествия, как арены целенаправленных усилий явилось самой большой особенностью Запада, вставшего на путь исключительно успешной глобальной экспансии. Прометеевский вызов высшим силам, проявившийся в самоутверждении «фаустовский комплекс» более всего отличают западное видение мира от любого другого.

Рассуждая о фаустовской душе, А. Шопенгауэр предложил формулу: «Мир как воля и представление». Отдавая в возвышении западного человека приоритет волевому началу и отвлеченному мышлению, О. Шпенглер в «Закате Европы» охарактеризовал первое обстоятельство следующим образом:

«Воля связывает будущее с настоящим, мысль фаустовская, а не аполлонов-ская… Историческое будущее есть даль становящаяся, бесконечный горизонт вселенной — даль ставшая — таков смысл фаустовского переживания глубины. Говоря, что фаустовская культура есть культура воли, мы употребляем только другое выражение для обозначения ее высокоисторического характера. Воля есть психическое выражение «вселенной как истории». После античной личности, находящейся вне истории — целиком в настоящем, западный человек полностью находится в истории. Первого вел вперед рок, фатум. Второго, западного — воля».

Для Шпенглера наиболее убедительным в характеристике западного человека было обращение к портретной живописи мастеров, от Ван Эйка до Веласкеса и Рембрандта, «выражение персонажей которых, в полную противоположность египетским и византийским изображениям, позволяет почувствовать борьбу между волей и мыслью — вот скрытая тема всех этих голов и их физиогномики, резко противоположная эллинским идеальным портретам Эврипида, Платона, Демосфена. «Воля» есть символическое нечто, отличающее фаустовскую картину от всех других. Волю так же невозможно определить понятием, как и смысл слов «Бор>, «сила», «пространство». Подобно последним, это такое же праслово, которое можно переживать, чувствовать, но нельзя познать. Все существование западного человека… находится под ее воздействием. Такое слово по возможности принадлежит всему человечеству, а на самом деле имеется внутри только западной культуры» [119].

И. Кант выразился о феномене западного человека еще лаконичнее: притяжение души господствовать над чужим. «Наше Я владычествует при помощи формулы вселенной». Главная черта Фауста — безграничная вера в свои силы на этой земле. В поэтической характеристике И.В. Гете:

«Я осилю все… И вот мне кажется, что сам я — бог… Брось вечность утверждать за облаками! Нам мир земной так много говорит!.. В неутомимости всечасной себя находит человек… Не в славе суть. Мои желанья — власть, собственность, преобладанье. Мое стремленье — дело, труд» [22].

Второй важнейший элемент фаустовской души — память. Эллин был лишен фаустовской памяти, о Которой Шпенглер сказал, что она — основа исторического чувства западного человека, в котором постоянно присутствует все прошлое внутренней жизни и которая «растворяет мгновение в становящейся бесконечности. Эта память, основа всякого самосозерцания, заботливости и набожности по отношению к собственной истории, соответствует душевному пространству (западного человека. — А.У.) с его бесконечными перспективами… Стиль греческой души — анекдотически-мифический, а северной — «генетически-исторический» [119].

Укажем еще раз на два эти элемента — феноменальное пристрастие к истории как к процессу (а не череде событий, как, скажем, у Фукидида), процессу, в котором ты сам являешься крайним звеном творимого действа, и побуждающая к действию воля — являются главенствующими признаками прометеевского человека, фаустовской души, главными отличительными чертами личности Запада (К. Леонтьев характеризовал это как «чрезмерное самоуважение лица» [54]).

С середины XVII в. наука стала источником силы Запада, давая ему в руки все средства владения Землей — от секстанта до атомной бомбы. Сила Запада заключалась в том, что в нем сформировалось определенное социальное единство и талант получил условия для развития, новая идея — благодатную почву для реализации. Ничего этого не имел изумленный мир, неспособный мобилизовать административное управление, финансовые ресурсы и талант своих народов, чтобы отстоять свою свободу и историческую оригинальность перед энергично-практичным Западом. В противоположность завоевателям всех времен и народов западноевропейцы, ведомые «фаустовским комплексом», не удовольствовались простым контролем над завоеванным пространством, но добивались контроля над полученным социумом, переделывая его на свой лад. Психологическая парадигма стала главным «экспортным продуктом» Запада. Самым определенным образом Запад бросил вызов всему остальному человечеству — огромному большинству, многим могущественным государствам, многим могучим империям, чьей роковой слабостью было не отсутствие пушек (изобретенных, кстати, на Востоке), а отсутствие индивидуальной воли каждого (в незападном мире коллективная воля чаще держалась на страхе), фаустовского отношения к жизни как к путешествию, обстоятельства которого могут быть предусмотрены заранее и в котором нет недостижимых целей, а могут быть лишь ошибки в расчете.

Сфера действия — весь мир

Едва ли Генрих-мореплаватель, устремившийся в 1452 г. к Кабо-Верде, думал о своих капитанах и матросах в терминах, представленных нами выше. Священники заботились о душах его матросов, он платил положенную десятину Риму, африканский берег пока не обещал ничего завораживающего. Но в истории малые мысли даже значимых фигур стоят немного — многое значат дела. Великие географические открытия и путешествия Марко Поло в Китай, Колумба — в Америку, Олеария и Гер-берштейна — по огромной Руси, приход капитана Смита к вирджинским берегам, а капитана Ченселора — к берегам Белого моря, в Архангельск — обозначили ось мирового развития, превращение мира в объект творимой Западом истории.