Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 80

В-третьих, в первые послевоенные годы произошло уникальное культурно-цивилизационное событие — встреча западной цивилизации с восточноевропейской на западной почве. Россия пришла на Запад — эмигрировали 3 млн русских, самых образованных и талантливых. Судя по реакции, за рубежом не знали степени зрелости своего восточного соседа, не знали уровня российской цивилизации, оригинальности ее культуры. Запад впервые встретил своеобразную, глубокую культуру; сказать, что она уступает западной культуре, было трудно. К России пришло запоздалое признание, и в 20-е гг. она стала популярной на Западе. Впервые «русское» стало означать «столь же сложное явление, как и западное» и в то же время оригинальное, своеобразное, несущее «глубокий смысл в особой форме».. Если прежде Запад признавал достижения восточнославянской цивилизации в литературе и музыке, то теперь состоялось его знакомство с русской философией, с русской религиозной мыслью.

Как ни странно, но именно в эти годы потерпевшая поражение в мировой войне Россия, лишившаяся своих творческих центров, изменившая творческую атмосферу недавнего «серебряного века;», находившаяся в пучине почти первородного хаоса, получила признание Запада в том, что ее цивилизация состоялась и не уступала западной в своих высших образцах.

Некоторые западные мыслители говорили о последовавшей «эволюции в глубине прометеевской души… Европа никогда не выказывала притязания на какую бы то ни было миссию по отношению к России. В лучшем случае она ощущала жажду концессий или экономических выгод. Россия же почти в течение столетий сознает по отношению к Европе свое призвание, выкристаллизовавшееся в конце концов в форму национальной миссии» [120]. Отдельные идеологи Запада пришли к выводу, что «русская душа наиболее всех склонна к жертвенному состоянию, отдающего себя самозабвению. Она стремится к всеобъемлющей целостности и к живому воплощению мысли о всечеловечестве. Она переливается на Запад, ибо она хочет все, а следовательно, и Европу. Она стремится не к законченности, а к расточению, она хочет не брать, а давать, ибо настроена она мессиански. Ее последняя цель и блаженство — в избытке самоотвержения добиться вселенскости» [90].

Так мыслил Соловьев, когда в 1883 г. написал фразу: «Будущее слово России — это, в согласии с Богом вечной правды и человеческой свободы, произнести слово замирения между Востоком и Западом» [120].

Важна уже сама постановка проблемы западного и восточного мироощущения — прежде был лишь гимн Западу и упование на присоединение к нему Востока. Если И.В. Гете видел в качестве «конкурирующего Востока» мир ислама, то после внутрирусской войны 1918–1922 гг. ко второй четверти XX в. стало ясно, что ближайший и важнейший вызов Западу — цивилизация его русского соседа и в примирении с ним стало видеться рождение новой, «восточно-западной» мировой культуры.

Без констатации этого нельзя понять основной стержень культурной, политической, цивилизационной эволюции XX в. Ранее западная академическая философия не считала нужным (или полезным) общение с иными цивилизациями для идейного мироосмысления Запада. Персидская и индийская цивилизации представляли экзотический интерес, являя маргинальный для Запада феномен. Увлечение культурой России в 20-е гг. изменило это удивительное самомнение.

Аналогичное изменение произошло и в русском самосознании. До войны и революции образованные русские не сомневались в своей приобщенности к Западу. Более того, находясь i рамках западных психологических и общественных понятий воспринимая ее как всеобщую, вселенскую, свою, они позволяли себе крайние критические суждения, были суровы по отношению к западной цивилизации. Но гражданский конфликт явственно определил, что русский народ с его мировоззрением и традициями в определенном смысле ближе к Азии, чем к соседней Западной Европе. После войны русская элита более критично осмыслила свою близость с Западом и в эмиграции обратилась к евразийству.

Опыт мировой и гражданской войн оттолкнул Россию от Запада. С 1922 г. поставщиком необходимого минимума товаров стала Германия, но в целом Россия, разочарованная в западном пути развития, осталась в изоляции. И, по существу, до сих пор не знает, как из нее выйти.

Для России Первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Война подорвала силы тонкого слоя европейски ориентированного правящего класса, она вывела на арену истории массы, у которых не выработалось позитивного отношения к Европе, а в непосредственном опыте Европа ассоциировалась с безжалостной эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность, патриотизм. Произошла базовая трансформация мышления, и целью России стало не единение с Европой и миром, а поиски особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада.

Коммунизм может быть оценен по-разному — как стремление сделать жизнь осмысленной, как результат исконной тяги человека к вере, как жертвенное стремление отдать свою жизнь во благо другим, как отклонение в историческом развитии или как темный апокалиптический культ. Но в мировой истории он останется как специфическое проявление веры интеллигентов (Ленин и вся всемирная плеяда) в возможность насильственной модернизации своей страны не традиционным путем, а за счет «овладения законами истории».

Поразительна не вера бедных и отчаявшихся лидеров полуподпольных организаций, а многих интеллигентов 20—50-х гг., считавших, что коммунизм — единственная возможность примирения Запада с остальным миром. В течение четырех-пяти десятилетий многие из самых проницательных умов Запада, такие, как Г. Уэллс, Р. Роллан, Л. Фейхтвангер, Л. Арагон, А. Барбюс, Б. Шоу, полагали, что единственное средство предотвратить противостояние эксплуататора Запада и эксплуатируемого развивающегося мира — установление нового социального порядка, впервые созданного в России. Лишь во второй половине 50-х гг. начинается отрезвление радикальной интеллигенции Запада.

Глава девятая

ЕВРАЗИЙСТВО

Эффект Первой мировой войны

Первая мировая война показала, что Россия так отлична от индустриальных европейских наций, что утверждать западную суть России — значит не видеть главных ее социально-психологических характеристик. Война «смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации, и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой истинный лик — лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами» [104]. Такой лик не привлекал Россию, ощутившую к тому же, что ей не одолеть индустриальной мощи Германии.

В 1917 г. Россия на полном ходу сошла с западной колеи развития. Внезапно рухнув, прозападная культура России поставила вопрос об отношении России к Европе, к Западу в целом. Поразительная легкость, с которой рухнула эта культура, возродила идеи о неорганичности западного влияния в России, об особенности ее пути, не обязательно ведущего к сближению с Западом. Слом старой системы, неотчетливость новых ориентаций, понимание невозможности возврата к прежнему, ощущение начала новой эпохи привели часть интеллигенции к мысли о необходимости выявления базовых обстоятельств и отсечения второстепенных. Новый взгляд на судьбы страны, утверждение традиционных культурных ценностей как главенствующих над политическими, сомнения в западных рецептах для России — все это было свойственно эпохе, наступившей после Октябрьской революции.