Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 12

И вот уже их хозяин рычит так, что его слышно во всем Китайском городке:

— Играйте. Сейчас. Плэй. Синг[4].

Айо тут же начинает стучать небольшим молоточком по деревянным брускам, и мелодичный звук пробуждает городок от сна. Женщина начинает петь. Сань слышит струны циня, за которым вступает липа. Вместе инструменты создают грустную мелодию, которую так любил отец. Он всегда говорил, что эта мелодия напоминает ему о весне. Отец и брат не вернулись ни той весной, ни следующей. Но, по мнению Саня, время года никогда не заканчивается в определенный день календаря. Это всегда плавный процесс, состоящий из тысяч мелких перемен и изменений.

Со сцены отвечают звонкие удары тарелок и реплики актеров, и Сань расправляет плечи. Скоро в Китайском городке покажутся первые гости. Да вот же они, за оградой.

Между нами проходит невидимая граница, думает Сань. Между нами, китайцами, выставленными напоказ, и пришедшими посмотреть на нас европейцами.

Ворота открываются, и городок заполняется мужчинами в темных шерстяных костюмах и начищенных ботинках и женщинами в длинных светлых платьях с маленькими зонтиками от солнца или в соломенных шляпках. Столик Саня окружают любопытные. Он накрывает своей рукой руку Ци, успокаивая. Над ними стоит супружеская пара, у обоих бледные лица и круглые от удивления глаза. Сань макает кисточку в тушь и проводит вертикальную линию по бумаге. На белом вырастает черная бамбуковая ветвь, а под ней — иероглиф. С поклоном головы он отдает паре рисунок и видит, как они вертят листок так и сяк, будто он нарисовал карту сокровищ.

С точно таким же непониманием Сань столкнулся в Кантоне, когда чиновники вертели в руках его бумаги. Больше года он многократно обращался в полицию и другие официальные инстанции, но так и не получил от них никакой информации об отце или брате. В некоторых кабинетах на него глядели враждебно, в других просто пожимали плечами. Никто не подтвердил, что они зарегистрированы как преступники. Из иностранных газет Сань знал, что повстанцы, задержанные после событий в Пекине, были казнены. Им отрубили головы, которые потом валялись на площадях, словно рассыпавшиеся дыни. Все, кто потерял близких, расспрашивали людей на улицах тайком, потому что боялись репрессий. Сань не мог спать. Он лежал, вытянувшись на матрасе в хижине, и лишь иногда ненадолго задремывал днем. В его коротких снах огонь становился металлом, металл превращался в воду, вода — в дерево, и снова бушевал огонь. Ночами он выходил, цепляясь за последнюю надежду. Кабаки. Вдруг пьяный иностранец или чиновник проговорится?

Перед столиком появляется следующая пара. Женщина хрюкает от смеха, от дыма сигары мужчины щекочет в носу и Сань опускает голову. Он рисует, пытаясь найти равновесие между формой и пространством на бумаге. Он хочет, чтобы его запястье управляло движениями, а движения были совершенными и легкими, но вместо этого кисточка из овечьей шерсти цепляется не пойми за что. Он чувствует, что на его лице, превратившемся в маску, застыла улыбка, а то, что он рисует, — просто судорожная мазня по бумаге.

Рисунок не становится лучше, когда на листок шлепается бумажный кораблик. Женщина кричит, а мужчина наклоняется вперед зажав ладонь между толстыми ляжками. Его шляпа с круглой тульей катится по земле. Мгновенно поднимается паника, все отступают назад, а Ци прижимается с Саню, который наконец понимает, что мальчик укусил подошедшего слишком близко мужчину за палец.

Господин Мадсен Йоханнес тут же оказывается рядом, а следом за ним и Хуан Цзюй, чтобы загладить оплошность. Они коротко переговариваются. Господин Йоханнес кладет руку на плечо гостя, который уже обернул вокруг пальца платок, покрывшийся красными пятнами, и успокаивает его супругу, испуганно озирающуюся по сторонам. Затем хозяин уводит их в сторону чайного домика с высокими узкими окнами. Вежливым жестом Хуан Цзюй направляет очередь к Со Сину, настоящему художнику, который за одно мгновение может нарисовать портрет.

Сань чувствует спиной взгляд врача, когда ведет Ци обратно в барак. С тех пор как они покинули Кантон, у него было чувство, что он не нравится этому Хуану. Сразу показалось, что тот видит его насквозь.

Ослепленный дневным светом, Сань с трудом различает мальчика в темном помещении.

— Прости, Вун Сун Сань…

— Не надо извиняться, — говорит Сань и чувствует, что дрожит всем телом. — Ты просто играл, как тебе и было сказано. В древнюю и знаменитую китайскую игру, которая называется «Откуси палец соседу».

Кажется, мальчик слабо улыбается.

— Что с его пальцем?

— Палец заживет.

— А что будет со мной?

— И с тобой все будет в порядке.

— Меня накажут?

Сань качает головой и тут же чувствует себя опустошенным.

— Но зачем я это сделал? — спрашивает мальчик.

— Иногда мы, люди, делаем то, что нам несвойственно.

— А когда мы поедем домой?

— Когда наступит осень.

Сань смотрит на Ци. Мальчик, который пришел с посылкой, был немногим старше. Он вспомнил, как ломался между пальцами засохший сургуч печати. Посыльный поспешил уйти, бросив на него быстрый взгляд через плечо, а он, Сань, сунув пакет в карман, пошел домой. Дома он достал футляр с дорогими писчими принадлежностями. Что-то всегда останавливало его, когда он собирался продать их. Теперь он был старшим мужчиной в семье.

Спокойными движениями он подготовил кисти, чернильные бруски, чашечку для омовения, тушечницу. Посмотрел на бумагу, пока еще чистую. Пакет обжигал его через ткань кармана, словно огонь, но рука, поднявшая кисточку из козлиной шерсти, не дрожала. Художник должен преодолевать свою человеческую природу. Сначала он нарисовал красно-оранжевые лепестки, сердцевину и желтоватые тычинки. Потом блестящие зеленые листья, затем их черный скелет, похожий на воронью лапу. Наконец, коричневую, почти черную ветвь, связавшую все со Вселенной. С тем, что, возможно, было ушами мертвых отца и брата в кармане.

Так Сань нарисовал свою первую картину. Камелию.

13

— Оно от «Вундта и Свенсена», — шепчет Генриетта. Ее дыхание пахнет мятой.

Это от тех пастилок, которые Эдвард раздает стоящим вокруг, будто тело Христово, думает Ингеборг. И кто такие Вундт и Свенсен? Я знаю кого-то по фамилии Вундт и Свенсен? Нет, я не знаю никого с такой фамилией. Я ведь Никтосен. А что вообще тут делает Никтосен?

Генриетта дергает ее за рукав.

— Платье, — шипит она.

Незаметным движением розового зонтика от солнца, как будто поправляя перчатку, Генриетта показывает на женщину, стоящую в очереди немного впереди них. У нее шляпа в форме торта и шелковое коричневое платье, купленное у «Вундта и Свенсена».

— Обрати внимание на белые кружевные рукава.

Надо было оставить вишенки в ушах. И привязать на глаза две венские булочки. Но все же она выпрямляет спину, разглаживает ткань своего платья и выпячивает грудь.

Эдвард болтает с ближайшими в очереди мужчинами, будто они старые друзья. Точно так же он бы разговаривал с Рольфом, широкоплечим молодым человеком с красивой улыбкой, если бы Ингеборг не помешала Генриетте пригласить его. Рольфа, который, по мнению Генриетты, был более чем увлечен Ингеборг. Она подмигнула Ингеборг: «Знаешь, почему он все время покупает полбуханки хлеба "Ильво"?» Ингеборг сказала: «Нет». То же самое ей следовало сказать на приглашение пойти в Тиволи, хотя и вчера, и сегодня покупатели только и болтали возбужденно о китайцах. Со смесью смеха и отвращения через прилавок передавались истории о женщинах со ступнями не больше куриного яйца, о старом карлике с белой бородой и черепашьими глазами, о странной еде, похожей на пирожные, приготовленные в масле, о речи китайцев, звучащей как мяуканье кошек по весне, о костюмах мужчин, похожих на платья; судачили о неподвижных бронзовых лицах с глазами узкими, как бойницы, и о музыке, которая продолжает звенеть в ушах еще долго после того, как ты ляжешь спать.