Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 25

Годы уже не шли, а тянулись. Клюв его утратил остроту. Журавль стал старым и седым — такое и у птиц бывает. И вот однажды он разбил воду, но у него уже недостало сил вытащить клюв обратно.

24

Ингеборг вытаскивает пустой эмалированный тазик для умывания из шкафчика, идет с ним через комнату, ставит его в ногах кровати вверх дном. Собирает книги и складывает их стопкой на тазике. Сверху помещает керосиновую лампу. Проверив, устойчиво ли сооружение, подкручивает колесико в основании лампы. Наблюдает, как пульсирует и растет с легким шипением язычок пламени. Черная струйка дыма поднимается над круглым выходным отверстием в колбе, и Ингеборг приоткрывает окно в крыше. Потом встает напротив зеркала в нижней рубашке. Ее лицо — сплошные резкие контрасты между желтоватым светом и черными тенями.

Она не знает, что ожидала увидеть, но, когда слышит скрип ступеней на лестнице, ведущей в чердачную комнату, замечает, что половинка ее рта улыбается в желтом пятне, лежащем от скулы до носа. «Это он», — думает она.

Свет и тени движутся, когда Ингеборг поднимает руки и поправляет волосы. Она поворачивается кругом, будто ищет в комнате что-то важное, вот только забыла что. Потом садится на край кровати и втискивает ладони между колен. Когда под ногой того, кто на лестнице, взвизгивает плохо закрепленная половица, она внезапно осознает со всей ясностью, насколько нелепа ее мысль. Как он может пробраться незаметно с улицы на чердак, пройти через весь старый скрипучий дом, чтобы повидаться с ней? Не говоря уж о том, чтобы получить на это благословение всех жильцов дома!

Дверь открывается, и показывается светловолосая голова. В попытке защититься она на мгновение сжимается в комок.

— Добрый вечер, сестра, — говорит Петер, широко улыбаясь.

Ингеборг выпрямляется. В тот день, когда он придет, его шаги не будут такими тяжелыми. Он, конечно, совсем не привидение, но ходит, словно призрак. Он движется бесшумно.

— Как дела? — спрашивает Петер тем же нарочито дружелюбным тоном.

— Хорошо, только устала немного. А у тебя?

Братец не отвечает, но удивленно рассматривает конструкцию из тазика, книг и керосиновой лампы. Ингеборг видит: его раздражает, что он не может угадать ее назначение. Петер на год младше ее, и с ним из всех братьев и сестер у нее было больше всего общего. Они играли вместе, хотя теперь кажется, что это происходило в какой-то другой жизни. Теперь они обычно уделяют друг другу не больше внимания, чем пассажиры, едущие в одном трамвае. Бывает, Петер неделями ее игнорирует, а потом вдруг обращается к ней как ни в чем не бывало. А когда она начинает отвечать, он смотрит на нее с издевательским удивлением в глазах, словно не понимает, что она вообще делает в доме.

— Немного устала, ну-ну, — говорит Петер и снова улыбается. — Понятно.

Петер смотрит на свой профиль в зеркале. Выпячивает грудь с преувеличенно серьезной миной.

Петер — единственный в семье, кого Ингеборг ударила. Много лет назад она залепила братцу пощечину, потому что он взял ее коллекцию стеклянных бусин и выбросил в колодец на заднем дворе. Колодец был закрыт, и он не поленился пробить булыжником дыру между досками, чтобы побросать бусины вниз. Но больнее всего было от того, что она сама показала ему свое сокровище — стеклянные шарики, и он, конечно же, понял, как они ей дороги. Более того, она позволила ему подержать их. Позднее ей пришлось объясняться перед Теодором и Дортеей Кристиной. Петер сидел на стуле повесив голову и куксился. Никто прямо не сказал, что между братом и сестрой есть разница, и все же нотации и поучения родителей были преподнесены так, что Ингеборг в очередной раз почувствовала неуверенность. Ей пришлось извиниться. Ей! Петер не ответил и даже не смотрел на нее, но, когда она выходила из гостиной, он немного разжал пальцы — так, чтобы она увидела бусину на ладони. Ее любимую, янтарную… Он сжал кулак и улыбнулся, словно знал, что ей хочется кричать, но она не может произнести и звука. Она никогда больше не видела этой бусины.

«Что у тебя на сей раз в кулаке?» — думает она и чувствует, как начинают потеть ее руки. Петер поворачивается к ней.

— Я видел тебя на валу.

Ингеборг рада, что керосиновая лампа стоит так, что все ее лицо, кроме лба, находится в тени. Лицо Петера разделено тенью надвое, граница проходит через лоб, нос, губы и подбородок. Темная половина, пусть и ненамного, больше освещенной. Кровь шумит в ушах, нужно что-то ответить, но она думает только о нем. О Сане. Его черты тонкие, как у фарфоровой куклы. А эта кожа!

Взгляд ненадолго задерживается на лице брата. В свете лампы поблескивает светлая щетина на одной щеке и половине подбородка. Переливаются волоски на тыльной стороне кисти и на предплечье под закатанным рукавом рубашки, когда он поднимает руку, чтобы провести по волосам. А у него нет ни волоска на лице, кроме бровей, таких черных и аккуратных, будто их нарисовали. Кисти рук тоже безволосые, как и видимая часть предплечья над тонким запястьем. Все его волосы собрались в длинной угольно-черной косичке.

Ингеборг чувствует, что она нервно подрагивает, и отмечает огромную разницу между этим подрагиванием и тем трепетом, в который поверг ее он. Словно она нашла новую янтарную бусину — у себя внутри.

— Что ты там делала? — спрашивает Петер бесцветным тоном.

— Гуляла, — отвечает она и слышит, как напряженно звучит ее голос.

— Одна?

У Петера красивое лицо с большими зеленоватыми глазами. Из-за неправильного прикуса он слегка шепелявит в конце предложений. Она видит, как свет отражается от его белого переднего зуба. Ингеборг не может справиться с собой и подносит руку к носу, чтобы понюхать ее. Возможно, она еще сможет почуять запах его кожи.

— Ты смеешься? — спрашивает Петер недоверчиво. — Я бы на твоем месте этого не делал. Ты можешь сильно пожалеть об этом.

Брызги слюны вылетают мелкими бусинками из его рта, он делает шаг вперед. У Ингеборг не хватает сил подняться. К тому же она не уверена, хочет ли стоять перед ним. Довольствуется тем, что откидывается назад и смотрит на брата снизу вверх. Размышляет, что ему известно. Пробует представить, в каком месте на валу он мог находиться. Пытается прочитать выражение его лица. У нее пересохло во рту, а головная боль сидит вороном между бровей.

Почему-то вспоминается нищенка с опущенным веком, которая сказала, что она, Ингеборг, выросла хорошим человеком. «Нет, я не хорошая, — мелькает мысль. — Я просто рисковая». Ей и сейчас придется рискнуть, но что-то подсказывает, что, даже если на этот раз все получится, с этого момента ей придется рисковать снова и снова.

Она наклоняется вперед, будто кладет все свои карты на воображаемый стол, и говорит горячим шепотом:

— Ты можешь хранить секрет? — Она поднимает на брата взгляд. — Я должна рассказать это тебе, Петер. Так можешь?

— Конечно! Ты всегда можешь на меня положиться, — отвечает Петер тихо и склоняет голову так, что теперь его лицо оказывается в тени.

Ингеборг чувствует, что ее собственное лицо сияет.

— Разве он не прекрасен? — говорит она. — Ты видел его глаза? Его руки? Он самый воспитанный человек, какого только можно представить. И такой очаровательный! Тебе надо познакомиться с ним, Петер. Как-нибудь. Ты ведь никому об этом не скажешь? Это наш секрет, да? Ты заметил, какие у него широкие плечи? И эти густые светлые волосы… Его зовут… Рольф.

Следует мгновение полной тишины. Наконец Петер выпрямляется, откашливается. Ингеборг задерживает дыхание. И тут она видит, что Петер удовлетворен. Он ничего не видел.

— Я ничего не скажу маме и папе, — говорит он.

Ингеборг кладет влажные ладони на кровать. «Ты, они и вы», — думает она.

— Но, — продолжает Петер и постукивает указательным пальцем по переднему зубу, — у меня тут появилась отличная мысль. Приноси домой торт. Каждый день.

Повисает молчание. Ингеборг слышит, как какое-то животное пробегает по крыше, стуча лапами по черепице. Она чувствует, как слабый теплый ветерок проникает в приоткрытое окно. Должно быть, он точно так же залетает в окна китайских бараков в Тиволи.