Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 42

Ингеборг подбирает бусину — единственную из всей кучи, поднимает ведро, берет хлеб под мышку, поворачивается и идет прочь. Доходит до угла Скуттегаде и тут останавливается с бусиной в руке. Удивленно поднимает взгляд и говорит сама себе:

— Оно того стоило. Теперь я понимаю то, что называют жизнью.

Ингеборг раскрывает ладонь и выпускает бусину. Она ожидает, что стеклянный шарик разобьется, ударившись о брусчатку, но вместо этого он высоко подскакивает в воздух, словно кузнечик, ярко сверкает на солнце и падает в водосточную канаву. Блестит теперь в черном иле на дне, слово жемчужина.

Она сходит с трамвая номер два у Торвегаде с высоко поднятой головой, не глядя по сторонам, прогнав все мысли. На глаза ей попадается молодой хорошо одетый человек, бегущий в сторону моста Книплельсбро. Он придерживает на бегу шляпу, полы его пальто развеваются за спиной, словно вымпелы. Интересно, куда он так торопится? Одна мысль все же продолжает крутиться в голове, и эта мысль заставляет ее вспомнить янтарную бусину, которой она когда-то так дорожила.

Зачем? Зачем заглядывать вперед дальше, чем на один день?

В подпольной пивоварне на улице Святой Анны больше нет пива — остались только крысы и сладковатый запах. Узкое окошко не открывается, но Ингеборг широко распахивает дверь во двор. Выметает крысиные экскременты и распределяет яд вдоль стены, словно ребенок, рисующий грани цы своего мира мелком.

Потом она долго и тщательно отмывает ведро холодной водой из колодца и моется сама в чистой воде. Она дважды вытирает руки, прежде чем нарезать хлеб и положить его на кусок пекарской бумаги. Садится на соломенный матрас на полу, подогнув под себя ноги и выпрямив спину. Бьют колокола на церкви Спасителя. Она не испытывает страха — скорее предвкушает возможное счастье, прячущееся в тенях домика.

Она ждет Саня.

41

Сань пережил еще один день в Тиволи. Он поднимает взгляд. Посетителей больше нет, остались только китайцы. Многим гостям недостаточно просто смотреть. Они хотят прикоснуться к чему-то китайскому. Сань давно уже взял за правило класть три бруска туши на дальний угол стола, чтобы самые смелые могли взять их в руки, рассмотреть надписи и печати на них, вместо того чтобы трогать самого Саня, кисточки или бумагу.

Он стирает с брусков жирные отпечатки пальцев. Затем кладет нефритово-зеленую тушечницу в кожаный футляр так, чтобы она не терлась о чашечку для мытья кистей, укладывает кисти на ширину пальца друг от друга и наконец сворачивает футляр в трубочку. Идет в барак и засовывает его под одеяло в голове матраса. Возвращается за квадратным столиком, заносит и его под крышу. Когда он наклоняется и ставит столик у окна, где-то чуть ниже пупка чувствует укол боли.

Сань ни словом не перемолвился с Хуаном Цзюем со дня нападения на Ляня; в тот день он все-таки перелез через ограду и пошел разыскивать Ингеборг. Очевидно, что его здесь терпят.

Почему нет? Каждый день он сидел за своим столиком в Китайском городке и с беспокойством и удивлением все больше понимал: даже самое позорное и бессмысленное в этой жизни может стать тягучей ленивой рутиной. Понимал он и то, что сам он терпит все это только ради Ингеборг.

Вчера, выйдя из домика на заднем дворе после того, как они любили друг друга, Сань пошел дальше по улице, к церкви. Запрокинул голову, и дым его сигареты поднимался вертикально в воздух. Как оказалось, спиралевидный шпиль заканчивался не просто позолоченным шаром. На самом деле этот шар был глобусом, на котором стоял человек, водрузивший на него флаг.

Сань решил поговорить с Хуаном.

Доктор стоит за длинным столом под навесом посреди площади. Он упаковывает свои инструменты, лекарства и целебные травы. У ножек стола танцуют на ветру несколько сухих листиков. Сань смотрит на цилиндрическую банку, в которой застыл в желтоватой жидкости геккон цвета слоновой кости. Большие выпуклые глаза ящерицы приняли тот же цвет, как будто она хотела полностью слиться с окружающей средой, ничем не выделяться в ней.

— Добрый день, Хуан Цзюй сянъшэн.

Хуан Цзюй не отвечает. Он окунает тряпку в миску с водой и тщательно протирает керамическую полусферу аптечного пестика. Потом долго и старательно просушивает пестик полотенцем. Закончив, пересыпает из ступки в белый холщовый мешочек голубоватый порошок.

— Хоу по, — наконец говорит он, не глядя на Саня. — Это кора магнолии от вздутия живота и для вывода шлаков. Что до меня, я никогда раньше не испытывал подобного. Здесь тяжело. Сам знаешь, что меланхолия может стать причиной воспаления легких. Мне приходится смешивать все, что есть. Снять жар, укрепить селезенку, стабилизировать печень, избавить от галлюцинаций — приходится делать все возможное, чтобы мы выжили в этой безбожной стране.

Хуан Цзюй завязывает мешочек и кладет в карман халата. Потом стягивает ворот у горла и смотрит по сторонам.

— Я считаю часы, оставшиеся до отъезда домой, как зерна в ладонях.　

— Осталось двенадцать дней, — говорит Сань.　

— И потом ты свободный человек?

Доктор не смотрит на него, но Сань кивает.　

— Все дело в темноте, — говорит Хуан Цзюй и продолжает собирать свои вещи. - Половина из нас больны, а вторая половина страдают от европейской заразы, что засела у них в голове.　

Его маленькие руки кладут баночки, укупоренные пробковым деревом, пипетки и колбы в небольшой ящичек с мягкой подкладкой. Он поднимает банку с белоснежными плодами рамбутана.　

— Знал бы ты, сколько датчан спросили, не глазные ли это яблоки. Человеческие глазные яблоки. — Хуан Цзюй качает головой. — Это говорит кое-что об их собственных глазах, о том, как они видят нас.

Сань знает, что его избегают соотечественники. В их глазах китаец в нем все равно что растерт в ступке. Они не подпускают к нему мальчика, Ци. Иногда ему кажется, что Хуан Цзюй смотрит сквозь пальцы на его ночные похождения, но он не может знать этого наверняка. Вероятно, избитое лицо Ляня, его выбитый зуб и отрезанная косичка должны были послужить предостережением. Или же Хуан Цзюй допускал, что с ним, Санем, поступят еще хуже. Сань знает, что он не единственный китаец, у которого в голове засела «европейская зараза». Он не единственный, кто встретил датскую девушку. Но он единственный нашел Ингеборг. Он начинает думать о восторженном выражении ее лица, о ее отзывчивом на ласки теле, о том, как она преображается в такие минуты.

— Ты пришел сказать, что не поедешь домой? - вдруг спрашивает Хуан Цзюй.

Сань, кивает с жутковатым чувством, что другие знают о нем больше, чем он сам.

— Я и не сомневался. В этом весь ты.

Хуан Цзюй протирает стол, одновременно продолжая говорить:

— Если человек выбирает себе место для жизни, не принимая во внимание, насколько милостивы к нему местные жители, можно ли считать такого человека мудрым?

— Я не мудр, — отвечает Сань.

— Возможно. Как ее зовут?

— Ингеборг.

Хуан Цзюй по-прежнему бесстрастно протирает стол. Сань берет себя в руки и говорит о главном:

— Хочу предложить тебе половину моего жалованья, если ты позаботишься о том, чтобы вторую половину получила моя семья в Кантоне.

Хуан Цзюй двигает тряпкой по столу, словно рисуя узор, который Сань безуспешно пытается разгадать.

— Настоящий китайский художник рисует, не имея возможности что-то исправить, — говорит Хуан Цзюй и поднимает палец над сияющим чистотой столом. — Он следует морали и с ясной головой делает то, что правильно, как только кисть касается бумаги. Европейский художник способен обманывать и лгать, за работой он может быть ленивым и рассеянным, может просто все стереть и переписать заново, и на следующий день картина станет совершенно другой.

— Но китайский художник рисует одно и то же снова и снова, — возражает Сань. — Он копирует.

— Ты еще больше не в себе, чем я думал. Нет никакого копирования. Если только ты не чужой всему.